Дмитрий Бавильский: «Мой интерес — показать все самое незаметное»
Умер Дмитрий Бавильский. Журналист, искусствовед, писатель. Гордость Челябинска. В публичной библиотеке Челябинска («Чердачинска», как назвал город Дима в одном из эссе) его первые статьи в журнале «Новый мир» всегда стояли на видном месте с обведенной фамилией.
Дима родился в 1969 году в семье врачей, очень известных в городе. Но жизнь свою связал с литературой — закончил филфак Челябинского госуниверситета, потом аспирантуру того же вуза. Его руководителем был легендарный Марк Бент, германист, специалист по фон Клейсту.
В конце девяностых Дима уехал покорять Москву. Время было непростое. Очень трогательным казалось то, что его родители всегда передавали сыну через друзей и знакомых баночки с домашними закрутками для Димы...
Мне кажется, лучше других у Димы получалось говорить о беспредметном. Он придумал интересный жанр: в соцсетях каждый день описывал одну из картин, запечатлевшую этот день. Получалось тонко, изящно, но почему-то очень грустно. Даже импрессионистов, живописцев радости, Дима описывал так, что на глазах выступали слезы. В Челябинске ему прочили большое будущее. У Димы были премии и награды, но, кажется, он реализовал себя не в полной мере. Редактор одного толстого журнала как-то проговорилась, будто он подвел себя сам. Мол, писал слишком много, забрасывал текстами редакцию и от этого стало казаться, будто его тексты менее ценные, чем были на самом деле. Впрочем, может быть, дело не только в этом. Дима говорил: мне интересна жизнь без кульминации...
В 2013 году я обратилась к нему за помощью. Редактор газеты, где я тогда работала, попросил подготовить литературную полосу. Когда-то и мне доводилось отвозить Диме закрутки. Я понадеялась, что он поможет, по крайней мере, лесом не пошлет. И Дима очень помог. Познакомил с писателями, подсказал, к кому обратиться, дал контакты, порекомендовал. Словом, вложился так, как будто лично нес ответственность за задание. Для литературной полосы он написал рассказ «Светлана Анатольевна» — про почтового работника и даже ответил на несколько вопросов, приоткрыв писательскую кухню. Редактор разбушевался. Сказал, что публиковать Диму не будет, мол, его никто не знает. Полоса, подготовленная с помощью Димы, в итоге вышла без него...
Светлана Анатольевна
На почту пошел пораньше, чтобы миновать очереди (обычно тратишь больше часа, хотя где еще можно разглядывать какое-то время фиксированное количество людей? Только в очереди почтового отделения), и точно — контора была пуста, только приемщица Светлана Анатольевна в боковом окошке, тогда как на центральном табличка — «касса не работает».
Табличка меня смутила, так как это вполне могло означать, что отделение сегодня работает только на выдачу, поэтому я и уточнил в боковом окошке: можно ли сдать бандероли с книгами.
Светлану Анатольевну, женщину (не дама, не барышня, но именно женщина) между пятидесятью и шестидесятью (очки с толстыми стеклами-лупами, следы сошедшей покраски на волосах, строгая униформа с бейджиком) мой вопрос рассердил:
— А я вас не устраиваю?
Сначала она спросила: куда будем книги посылать, заграницу с ходу отвергла, на Урал согласилась, а потом до нее дошла суть моего вопроса и она разозлилась, мол, если она тут сидит, то почта работает, а иначе для чего она тут и пораньше на работу пришла (обручального кольца нет).
Я объяснил, что если «касса не работает», то возможны варианты и она, услышав рассудительное рассуждение, интеллигентный говор и отсутствие агрессии, тут же отыграла обратно — почта, вообще-то, место адское, поэтому любой посетитель воспринимается как потенциальная угроза: тем более, что люди идут постоянно, попадаются самые разные типы, к тому же все обязательно торопятся. Почтовый процесс активно не совпадает с современными скоростями — машинерия осталась прежняя, советская еще (марки клеим от руки), но добавились новые причиндалы — компьютерный учет, электронная касса, постоянно сбоящий агрегат для считывания кодов. Обработка корреспонденции становится все более кропотливой, а лишних рук нет — годами вижу одних и тех же работниц, стареющих вместе со мной и моими книгами.
Светлана Анатольевна — из них, тщательная, кропотливая, незаметная. В прошлый раз она призналась, что плохо видит, а затем схватила мою семикилограммовую посылку и побежала относить ее в тамбур.
Вот и сейчас, прочитав адреса, она меня вспомнила и сказала тихим извинительным тоном, что книги, все-таки, за границу можно, вот, вещи нельзя, а книги — пожалуйста, «вы ведь недавно у нас тоже какие-то книги за рубеж отправляли...».
Тут пришел почтальон, заведующий выдачей денег — мужик предпенсионного возраста, сообщивший о забастовке таджикских дворников, и я увидел у Светланы Анатольевны новый коммуникативный затык.
Сначала она возмутилась, что таджики работать не хотят, так пусть едут к себе дворниками-то работать, а то демпингуют, понимаешь, расценки снижают, места занимают, из Рязани или Твери дворника уже не найдешь.
Про Рязань она повторила два раза, но потом извечная бабья жалостливость взяла вверх и она начала жалеть несчастных гастарбайтеров.
Тут начался накапливаться молчаливый, переминающийся с ноги на ногу народ. Дамочка в резиновых сапогах попросила выдать ей бандероль из Парижа и пока я надписывал клеенчатые конверты, Светлана Анатольевна пошла ее искать, а найти то и не может.
И я снова увидел, что она начала волноваться, чуть ли не до дрожи в руках, то ли за себя и свою репутацию, то ли за свое почтовое отделение и всю Почту России, как человек ответственный и предельно собранный, серьезный. А потом она нашла эту парижскую коробку, разрезав какой-то очередной транзитный мешок с подарками и я увидел, как ее тут же отпустило, как она внутренне обмякла, расслабилась.
Вернулась в норму.
Пока она искала «почтовое отправление» («а я уже было начала сомневаться в своих способностях», гордо сказала она то ли себе, то ли резиновым сапожкам, надрезая горловину мешка) пискнула смска, сначала у мужика в драповом пальто, а затем у меня — очередное разводилово из, скорее всего, мест заключения (номер из Свердловской области, 8 (902) 275 3231 уведомлял о списании с моего несуществующего счета 13000 рублей). Сначала хотел ответить матерно, но понял, что тогда с меня снимут деньги (на то, видимо, и расчет) и сдержался. Залез в Интернет, пробил номер, и точно: жулики.
А Светлана Анатольевна все продолжала и продолжала клеить на мои конверты марки — совсем как в прошлом и даже позапрошлом веке.
И я понял, как она скромна и застенчива до полной незаметности и незаменимости, что невозможно придумать ей ни прошлого, ни будущего, ни даже того, чем она занимается скоротечными зимними вечерами, когда возвращается после работы домой (почта работает до 20.00 и, как я сам неоднократно видел, очередь, требующая справедливости, задерживает закрытие), тем более, что вряд ли она живет в СВАО (хотя все может быть).
И что, на самом деле, мы все, более или менее, вот такие же, как она, намертво приклеенные к своему месту и образу жизни, до поры, до времени незаменимые, со своими коммуникативными и иными затыками. Простые люди. Прикол в том, что сейчас все люди «простые», то есть, находящиеся приблизительно в равных условиях — если не экономических, то общественно-политических и экзистенциальных то уж точно. Такое у нас время — атомированного постмассового общества и без элит.
Морали не будет. Когда я вышел на улицу, уже совсем рассвело и я отправился фотографировать черные мешки с сухой листвой, которые десятками стоят за нашим домом: нынешняя осень вышла длинной и таджики замучались сгребать и утрамбовывать падалицу в пакеты.
А теперь, когда выпал снег, мешки накрыло и они стали напоминать пеньки, оставшиеся вместо деревьев.
— Как вы определяете жанр «Светланы Анатольевны»?
— «Светлана Анатольевна» — это этюд. Знаете, как художники ходят на этюды, так и я.
— Что вы хотели сделать?
— Показать случайно встреченную женщину как можно более точно и как можно более объемно — чтобы ее можно было увидеть.
— Как вы работали над рассказом?
— Когда я пришел с почты и сел перед компьютером, то некоторое время не мог подступиться к началу, так как не знал, за что зацепиться. Начал излагать по порядку события на участке (есть такое правило), ну и все сложилось.
— Чего не нужно искать в рассказе?
— Кульминации. Потому что мой интерес — показать все самое незаметное. Кульминация подразумевает искусственность построения. Но обычная, повседневная жизнь не имеет ярких сюжетов и громких информационных поводов. Есть лишь непрерывное течение жизни, из которого выдергиваешь те или иные ниточки. У меня нет и не может быть кульминации.
— Когда вам лучше всего пишется?
— После пробуждения. Такое ощущение, что я накапливаю буквы во сне.
— Какой самый сложный этап работы над тестом?
— Когда он закончен. К нему, на глазах остывающему, сложно прикоснуться.
— Как выглядит ваше рабочее место?
— Мой рабочий стол занимает треть комнаты. Мне за этим столом должно быть просторно. И на нем ничего не должно быть кроме клавиатуры, монитора, мышки и колонок.
— Что вы читаете сейчас?
— Дневники Льва Толстого.
Фото: Артем Геодакян/ТАСС