Охрана против буллинга: как Россия лечит симптомы и игнорирует причины школьных атак
Серия резонансных инцидентов в российских школах в начале 2026 года показала не только хрупкость школьной среды, но и предсказуемость политической реакции. За пару дней — три случая насилия: девятиклассник в Уфе приходит на уроки с ножом, пластмассовым оружием, взрывает петарду и стреляет в учителя; в Красноярском крае школьница ранит сверстницу ножом; другая, четырнадцатилетняя, в Красноярске обливает одноклассников бензином, поджигает и бьёт по голове молотком. Каждый такой эпизод запускает одну и ту же цепочку: депутаты требуют что‑нибудь запретить, усилить, ужесточить. На этот раз под прицел попали видеозаписи нападений и школьная безопасность в привычном силовом понимании.
Первые реакции парламентариев были адресованы не школе, не системе отношений, а информационному полю.
Депутат Госдумы Татьяна Буцкая обратилась в Роскомнадзор с предложением запретить публикацию видео школьных атак, объяснив это «вирусным распространением» и опасностью подражания. Её коллега Ярослав Нилов выступил с похожей логикой: трансляция преступлений несовершеннолетних якобы провоцирует деструктивное поведение. Такая позиция удобна, потому что не требует работы с реальными причинами.
Если представить, что подросток превращается в насильника исключительно после просмотра новостного сюжета, не нужно ни менять школу, ни обучать педагогов, ни разговаривать с родителями. Достаточно «выключить телевизор» — и проблема, как бы, исчезает.
Вторая линия реакции — требование усиления физической безопасности. Фракция «Справедливой России» предложила сделать обязательной специальную подготовку школьных охранников с изучением правовых основ применения силы и спецсредств. Формально эта идея ложится на уже принятые в 2024 году изменения ГОСТа, где охранникам школ прописали резиновые дубинки и наручники, а на случай чрезвычайной ситуации — гладкоствольное оружие, бронежилеты и каски. На бумаге получается почти «крепость» с вооружённым персоналом. На практике в большинстве школ на входе сидят пожилые вахтёры, рамки пищат вхолостую, а бюджеты регионов не позволяют нанять даже базовое количество квалифицированных сотрудников, не говоря уже о вооружённых группах быстрого реагирования.
Ключевая проблема таких подходов в том, что они исходят из идеи внешней угрозы: нападение воспринимается как действие некоего «чужого», которого нужно остановить на пороге. Но в абсолютном большинстве случаев угрозу создаёт «свой» — ученик, который годами ходит по этим коридорам, общается с одноклассниками, находится в поле зрения взрослых. В истории с уфимским девятиклассником мэр города прямо говорил о возможной травле в его адрес. Про семиклассницу из Кодинска сообщалось, что её систематически обижали, в том числе и на уроках. Красноярская школьница, устроившая поджог, также подвергалась буллингу, и вскоре выяснилось, что подобные эпизоды в этой школе уже случались. Во всех трёх случаях речь не о внезапном «помешательстве», а о длительном конфликтном фоне, который все предпочитали не замечать до момента взрыва.
Если посмотреть на эти истории без политического напряжения, становится очевидно: первопричина — не отсутствие рамок и не мягкость охранников, а системная травля, к которой школа привыкла относиться как к неизбежному фону. В такой логике насилие — крайняя стадия процесса, который начинается с шуток, прозвищ и изоляции, продолжается бездействием взрослых и заканчивается тем самым «ЧП», о котором потом говорят федеральные каналы. Лечить такую динамику запретом видеозаписей — примерно как пытаться снижать температуру, отключив градусник.
В мировой практике давно существуют отработанные подходы к снижению уровня школьной травли. Один из наиболее изученных — программа Ольвеуса, разработанная в Норвегии ещё в 1980‑е годы. Её суть не в очередной инструкции, а в перестройке школьной культуры: педагоги, администрация, родители и сами дети учатся распознавать буллинг, реагировать на него и не оставлять ситуации один на один с жертвой и агрессором.
В рамках программы создаются координационные команды, проводятся регулярные тренинги, вводятся понятные правила взаимодействия и ответственности. В США программа была протестирована на сотнях школ, и исследования показывают устойчивое снижение вовлечённости в травлю и рост эмпатии к жертвам в большинстве классов, где её внедряли.
На этом фоне предложения российских политиков выглядят особенно контрастно. ЛДПР недавно выходила с инициативой штрафовать за буллинг на суммы до 500 тысяч рублей. Формально это звучит как жёсткий сигнал: травля — не шутка, а дорогостоящее нарушение.
На практике возникают вопросы. Как доказывать факт буллинга в правовом смысле, если значительная часть взаимодействий происходит в мессенджерах, соцсетях и «между делом»? Кто будет нести финансовую ответственность — несовершеннолетний, его родители, школа? Какой именно семиклассник, получивший очередную «мемную» картинку в чат, всерьёз воспримет угрозу штрафа где‑то на горизонте? Юридическая модель, построенная на наказании по итогам, совсем не заменяет профилактическую работу в моменте.
Запреты, фильтрация контента, усиление охраны и угрозы штрафов удобны тем, что позволяют демонстрировать быстрый ответ. Каждый из этих инструментов можно оформить законопроектом, пресс‑релизом, эфиром. Но масштаб школьного насилия и повторяемость сюжетов показывают: без признания травли системной проблемой и без вложений в долгосрочные программы профилактики ситуация будет воспроизводиться.
Настоящая работа — это обучение педагогов, создание в школах понятных регламентов реагирования, включённость психологов и социальных служб, сотрудничество с семьями. Это тихие процессы, которые сложнее продать в новостной ленте, зато они влияют на то, будет ли следующий подросток видеть выход в нападении или в разговоре со взрослым, которому он доверяет.
Российская дискуссия о школьной безопасности сегодня во многом застряла между рамкой металлодетектора и очередным запретом. Но выбор в конечном счёте простой. Можно продолжать укреплять входы и контролировать содержание сюжетов, каждый раз удивляясь новым трагедиям. А можно признать, что школа — это не объект для охраны, а среда, в которой каждый день формируются модели поведения. И пока в этой среде травля остаётся нормой, никакая охрана не сделает школу по‑настоящему безопасной.