Константин Бронзит — о новом фильме «На выброс», анимации и тщеславии художника
20 ноября в прокат вышел мультфильм «На выброс», новый проект культового режиссера Константина Бронзита и первая анимация, попавшая в конкурс «Маяка». В интервью автору «Сноба» Александру Юдину режиссер рассказал, зачем детям стоит смотреть Феллини, почему тщеславие в кино — неизбежность и как «потолок» личности автора определяет уровень его картин.
«На выброс» — название вашего нового мультфильма. Что именно вы «выбрасывали»?
Понимаете, каждый раз, приступая к новому проекту, ты практически обнуляешься. И в этом смысле метафорически выбрасываешь весь свой прошлый опыт. Не потому, что тебе нравится выбрасывать, а потому, что ты вынужден это сделать, так как заходишь на новую территорию, где перед тобой новые задачи, и весь твой накопленный «багаж» становится бесполезным.
Думаю, у каждого режиссёра происходит что-то подобное. Хотя бывает иначе, когда творец топчется на своей уже истоптанной вдоль и поперёк территории, ему комфортно — он знает, что и как делать, и что он не ошибётся (как минимум, в этих рамках), в общем, у него всё «надёжно». Это точно не мой путь. Я всегда стремлюсь делать хоть что-то новое — тематически или изобразительно. Таким и получился наш фильм «На выброс». Если сравнивать его с моим предыдущим фильмом «Лунтик. Возвращение домой» — это принципиально два разных проекта. Это как небо и земля. Так что выбросить пришлось всё.
Произведение получилось жесткое: тут есть и предательство, и мрачный юмор — оно не для детей, или не только для детей.
Да, «На выброс» — взрослый фильм, на самом деле. Но это не значит, что его дети не смогут смотреть. Там нет ничего непонятного, особенно непонятного для детей. Мы просто пытаемся охватить как можно больше аудитории, чтобы и взрослые, которые по долгу службу пришли в кинотеатр с детьми, не заскучали. Такая же задача стояла и на «Лунтике», с ним было сложнее, ведь это совсем малышковый материал (самым трудным было победить именно этот шлейф). С «выбросом» гораздо проще. Это авторский полнометражный фильм, получивший поддержку Фонда кино. В каком-то смысле, руки были развязаны. Без жестких рамок аудиторий. Но с другой стороны мы же понимаем, что это все равно фильм будет в прокате, и мы с Димой Высоцким, автором идеи, должны были в кого-то целиться.
Главные герои — выброшенные вещи. А есть ли у вас ощущение, что и сам человек сегодня во многом — «предмет на выброс»?
Всегда было так. Когда мы выбрасываем какие-то вещи, задумываемся ли мы о том, что за этим жестом стоит, какова дальнейшая судьба этого мусора? Точно так же мы выбрасываем какого-то человека из жизни — просто берем и вычеркиваем. В моем авторском фильме «Мы не можем жить без космоса» герои используют такой жест — они вычеркивают человека, а потом в скафандре, в котором этот человек находился, никого не находят. Вот такая простенькая визуальная метафора. Если вы вычеркнули человека, что вы хотите там найти? Его нет. Его не существует. И тут есть над чем задуматься: а что, если нас однажды так же вычеркнут? Что будет с нами? Как мы обнулимся в этом смысле? И как мы начнем проживать новую жизненную дистанцию? Серьезная, травмирующая нас всех проблема.
Как сами считаете, дети готовы вообще воспринимать такие смыслы сегодня?
Совершенно неважно, готовы дети воспринимать такие смыслы или не готовы. Если они не готовы, это не должно означать для нас, взрослых, что не стоит показывать детям какие-то более сложные фильмы. А вот такой вывод все и делают. В прямом смысле звучит такая фраза: «О, это детям показывать нельзя». Полная глупость, конечно. Пусть дети смотрят все, что не запрещено для них. Пускай постигают, пускай не понимают что-то. Любое произведение что-то оставляет в душе. Одним в большей степени, другим — в меньшей. Какие-то образы и эмоции зацепятся на подсознательном уровне, чтобы потом, спустя время, дать свои плоды. Когда ребенок повзрослеет и отрефлексирует свой опыт, он может вспомнить этот фильм (при желании — пересмотреть) и сказать: «Так вот о чем это было!» Нужно давать детям возможность осмыслять, а не пичкать их сюжетами типа «ребята, давайте жить дружно». Абсолютно бессмысленный контент. Пустая трата времени.
А что вы думаете про взрослую анимацию в России?
Эпизодически она появляется на канале «2х2». Например, был «Атомный лес», симпатичный авторский мультсериал Алексея Лебедева. А дальше трудно вспомнить. Практически нет таких примеров. Мы до сих пор живем в парадигме, где анимация существует исключительно для детей и их воспитания. Мол, с помощью сказки про зайчонка мы должны доносить лишь добрые и светлые идеи. Исторически сложилось, что 99% контента создавалось именно таким. Это замкнутый круг: раз мультфильмы делают для детей, взрослые уже их не смотрят. А зачем? Это не для них. Но это заблуждение. Мультипликация — самостоятельный вид киноискусства со своим уникальным языком. Чтобы его понимать, нужно быть в каком-то смысле «профессиональным зрителем»: любить этот формат, разбираться в приемах. Это требует усилий, которым нигде не учат.
В результате сегодня сложная, не детская мультипликация часто списывается в категорию «арт-хауса» или «фестивального кино», непонятного и неинтересного среднестатистическому зрителю. Та же ситуация, кстати, часто происходит и с нестандартным игровым кино. Изменить ситуацию сложно, потому что решение часто зависит от людей старшего поколения, которые сами воспитаны в этой системе и мыслят теми же категориями. Круг замыкается. Но я бы вообще отказался от такой жесткой градации: это для детей, а это уже не для детей (ну, если мы не говорим о конкретно запрещенных каких-то материалах). Давайте так: балет «Лебединое озеро» Чайковского для кого?
Для массового зрителя.
Это вы сейчас, по-моему, лукавите. Он для взрослых. Но есть ли в нем что-то, что запрещено для детей? Почему им нельзя это смотреть? Потому что они не понимают ни черта? Да, дети разные, разного возраста, разного интеллектуального развития. И естественно, что на этот балет у них будет разная реакция: какой-то пятилетний мальчик будет бегать по залу и орать, а другой, может, будет смотреть, раскрыв рот, ведь для него этот балет — главное впечатление жизни. Понимаете?
Точно так же и с кино. Но почему какую-то странную, необычную мультипликацию нельзя показывать детям? Не захочет ребенок смотреть, он даст об этом знать — отвернется, выключит телевизор и т. д. Ясно, что ребенок не готов пока, и, возможно, не будет готов никогда в жизни (что не очень хорошо). А возможно, для него откроется другой мир, и он станет в прекрасном смысле слова высоким интеллектуалом. Как минимум, речь идет о многостороннем развитии человека. Почему это должно начинаться с 15-ти или 20-ти лет, а не в 5-летнем возрасте? Да покажите ему Феллини, в конце концов. По этой же логике не надо водить детей в Русский музей или в Эрмитаж. Сплошные голые бабы на картинах, какие-то распятия... Что там делать детям, да? Вот 20 лет стукнет, тогда в первый раз он идет в музей. Это массовое сознание, и его не побороть. Но я считаю так: нет ничего запретного, что реально не запретно.
Вы стояли у истоков и «новой волны» авторской анимации 90-х. Что изменилось в анимации за эти годы и что стало со зрителем — мы стали взрослее или просто циничнее?
Анимация из действительно штучной, почти единичной авторской категории стала индустрией. Конечно, это все произошло при поддержке государства, за что ему, конечно, спасибо отдельное. Колоссальное количество студий, которых в Советском союзе не было — мы сейчас не учитываем эти маленькие студии союзных республик, они практически были каплей в море. Всю страну мультипликацией кормила, в основном, студия «Союзмультфильм». В «нулевых» все изменилось: появилось множество студий, открылись новые учебные заведения, где начали готовить специалистов. Пространство для анимации стало стремительно расширяться.
Сегодня наша страна выпускает невероятное количество мультфильмов — такого разнообразия и объема не было никогда. У этих творческих людей появилась работа, это хорошо для экономики страны, а у зрителя есть колоссальный выбор. Но здесь та проблема, которую мы уже обозначили выше. У взрослого зрителя (особенно поколения 50+) до сих пор живет устойчивый стереотип: «Мультик — это для детишек». Они не знают, что сегодня существует огромный пласт анимации, который может быть глубоким и интересным для думающего человека. Они не подозревают, что, придя в кино на, казалось бы, детский фильм, могут получить настоящее художественное удовольствие и на полтора часа забыть обо всем на свете. Но у них нет этой информации, они не готовы в это поверить, и поэтому многое проходит мимо них.
Если говорить о технологиях и профессионализме, то о том, что есть сегодня, 30-40 лет назад мы не могли и мечтать. Конечно, в Советском Союзе были гениальные режиссеры, тот же Юрий Норштейн, но это были единичные случаи. В массе же все было не так здорово.
А что изменилось в нас самих? Очевидно, мы повзрослели. И есть небольшая надежда, что поумнели. А дальше — все индивидуально. Каждому стоит периодически, хотя бы раз в день, садиться и думать: «Что я сделал сегодня, чтобы стать лучше, чем вчера?» Этому, к сожалению, нигде не учат. Но это страшно важно и страшно сложно. И это уже вопрос не к профессии, а к жизни. А что важнее — профессия или жизнь? Конечно, жизнь. Иногда многие думают иначе, но это не так.
Хочу провести параллель с сериалами: сегодня многие зрители, выросшие на зарубежных проектах, скептически смотрят на российские сериалы. А есть ли у нашей анимации, которая изначально ориентирована на наших детей, особая привилегия?
Меня смущает слово «привилегии». Никаких в этом смысле привилегий у мультипликации, да и вообще у кино, нет. Но есть преимущество, особенно там, где задействован административный ресурс: смотрят только его, растут только на нем, а ничего другого не знают и не видят. И это история про советскую мультипликацию. Ничего другого тогда зритель практически не видел. Он на этом вырос. И смотрите, к чему это преимущество приводит: «Я ничего другого не знаю и не хочу знать. Потому что я знаю, что такое здорово, я на этом вырос. И не надо меня убеждать в обратном». Отсутствие другой интересной (или неинтересной) информации приводит к оскудению мышления и креативности, зашоренности границ узкого коридора, по которому его за ручку вели всю жизнь — ни шага влево, ни шага вправо.
«Алеша Попович и Тугарин Змей» открыл целую эпоху в российской анимации и породил бесконечную франшизу. Сейчас «Богатыри» продолжают жить без вас. Следите ли вы за новыми сериями?
Я могу назвать себя автором космонавтов или бабки с дедкой из «На краю земли». Но Алеша Попович — результат коллективного труда. Как режиссер картины, я скомпоновал этот материал в полтора часа экранного времени. Но у меня нет полномочий присваивать себе этого персонажа. Над большим фильмом нельзя работать так же, как над авторским кино, где я могу ни с кем не советоваться и делать персонажей такими, какими хочу. Коммерческий проект — это большие деньги, серьезные сроки и иной уровень ответственности. Поэтому каждое решение согласовывается с продюсерами, художниками и другими участниками процесса, и вносится множество правок. Даже ставший привычным образ Алеши Поповича — это плод коллективного труда.
Следовательно, вопрос «отпущу ли я этого персонажа» даже не стоит. Монополия на него принадлежит не мне, а студии, это продюсерский актив. Именно поэтому студия имеет право его тиражировать. Это подтверждает общий тренд: современное кино, как вы знаете, давно перешло на американскую, т. е. продюсерскую модель, где ключевые решения определяются не только творческим видением, но и логикой проекта как бизнес-предприятия.
В советское время у анимации была мощная школа. Сегодня есть ощущение, что каждая студия варится в своем соку. Согласны?
Индустрия отчетливо делится на два направления: авторскую короткометражную анимацию и мейнстримный, продюсерский кинопрокат. В коммерческом кино, ориентированном на семейную аудиторию, действуют проверенные временем правила. Они сформулированы еще Голливудом: в таких фильмах не должно быть крови, «расчлененки» или порнографии, финал добрый, светлый и позитивный. Хочешь не хочешь, но создатели вынуждены следовать этим рамкам — и в этом нет ничего плохого, это норма для коммерческого продукта. Для чего-то другого есть ниши, которые должны существовать. Нельзя административным ресурсом их запрещать. У зрителя должен быть выбор. Как в музыке: кому-то по душе хэви-метал, кому-то — трэш, а кому-то — песни Юрия Антонова (прекрасный композитор). Все жанры имеют право на существование. Ограничивать этот выбор — значит обеднять культурное пространство.
Так есть ли что-то общее? Да, современная российская анимация стала гораздо шире и разнообразнее. Она научилась говорить на разных языках с разной аудиторией. Задача не искать одну объединяющую идею, а поддерживать достигнутое многообразие.
Вы как-то сказали, что мир и так может прожить без наших произведений, но что тогда оправдывает творчество?
Это очень индивидуальный вопрос, почти страшный вопрос, на который каждый художник — будь то музыкант, писатель или режиссер — должен ответить себе сам. И этот ответ даётся нелегко. Лично для меня, Константина Бронзита, ответ коренится в глубоком детстве. Еще до того, как я узнал слова «режиссура» или «анимация», я уже хотел делать мультфильмы — рисуя их в блокнотиках. Сейчас я понимаю, что снимаю кино по одной простой причине: я не могу его не делать. Это стало потребностью моего организма, моей внутренней необходимостью. Я — заложник этой судьбы, и не побоюсь пафосного слова — это мое предназначение. Этой теме, кстати, посвящен мой фильм «Он не может жить без космоса». Для героя того фильма космонавтика — это призвание, а для меня такая же «космонавтика» — это мультипликация. Я начал с нее и закончу ею же. Умру, что называется, на этом посту. И знаете что? Мне это нравится. Я счастлив.
Может быть, искусство нужно не миру, а самому художнику — чтобы не сойти с ума?
Опять же, для меня да. Это все очень индивидуально, повторюсь. И в этом смысле я не спрашиваю мир, нужна ли ему моя мультипликация. Да чихать я на это хотел. Я ее делаю, потому что не могу не делать.
А не является ли это тщеславием художника?
И да, и нет. Профессия режиссера чудовищно амбициозна. Режиссеры вообще очень много о себе мнят. Такого количества фестивалей, кинопремий и постоянного сравнения нет, кажется, ни в одном другом виде искусства. Мы сами загнали себя в эти сети, и теперь вырваться из них невозможно. Тщеславие в этой профессии — неотъемлемая часть. Фильм требует аудитории, а это всегда фестивали и зал. Без тщеславия в этой профессии нечего делать. Оно было даже у великих. Достаточно почитать дневники Тарковского, чтобы увидеть, как он переживал из-за неудач и мечтал об «Оскаре».
Вопрос лишь в градусе тщеславия. Если ты зациклен только на наградах, но при этом не отдаешь себе отчет, что делаешь хреновое кино, и бесконечно обижаешься на мир, — это тупик. Тщеславие должно оставаться в углу, где-то на заднем плане, в ожидании звездного часа. На первом месте должна быть твоя профессиональная задача, которая, в идеале, перерастает в человеческую. Какой ты человек, такое у тебя и кино. Очень многие режиссеры, к сожалению, пытаются развернуть свою жизнь до размера своего фильмика. Нужно как раз обратное: попытаться развернуть свой фильмик до масштабов своей жизни. Тогда это превратится в искусство с какими-то дивидендами (вторичными, на самом-то деле).
Поясните.
Мысль, которую блестяще сформулировал Юрий Норштейн, звучит так: фильм не может быть лучше своего автора.
Каждый из нас — автор своей жизни. И у нашей личности, как и у нашего творчества, есть свой «потолок» — интеллектуальный, эмоциональный, социальный. Мы можем каждый день приподнимать эту планку, если работаем над собой, можем оставаться на месте (или вовсе опускаться). Если ты приподнимаешь планку, приподнимается и уровень твоего творчества. У тебя получается другое кино. Если ты стоишь на земле, твое кино еще не может быть на уровне небес. Так не бывает. Нужно думать о собственном взрослении, расширении собственных границ. И тогда фильм развернется за вами.
А как тогда понять, что твое произведение не засоряет эфир, а это необходимость?
Отличная реплика (смеется). Конечно засоряет, и еще как! Отдавайте себе в этом отчет. Все режиссерчики (имею право так говорить, потому что сам режиссер) ежедневно производят тонны мусора. На эту тему гениально сказал Дмитрий Лихачев: интеллигентный человек тот, кто не мусорит окурками или руганью, а еще дурными идеями — это тоже мусор и еще какой. Поэтому надо всегда на эту тему рефлексировать. Но дело в том, что и мусор бывает качественным — это я про фильм «На выброс» (смеется).
Вы также говорили, что анимация не дает автору сверхвозможностей, сравнимых с другими видами искусствами, как литература или музыка. И поэтому кинематографисты занимаются хренью.
Понимаете, кинематограф как вид искусства страшно эклектичен. И в этом есть его вульгарность. Кино претендует на оригинальность, но на самом деле опирается на музыку, изобразительное искусство и литературу. То есть оно вторично и третично по отношению к другим видам искусства, которые оригинальны и ничего друг у друга не заимствуют. Литература в этом смысле никак с музыкой не пересекается. Я для себя давно составил иерархию видов искусства, где кинематограф стоит на предпоследнем месте снизу. Ниже только телевидение как вид искусства.
А что на первом?
В топе, конечно, музыка. Дальше, наверное, поэзия. Страшно сложный вид искусства. Ну и там уже где-то делят литература и изобразительное искусство. Кинематограф где-то там внизу. При этом, степень влияния на умы колоссальная. И как раз благодаря своей кажущейся вульгарности и легкости, с которой зритель его «поглощает» кино стало продуктом потребления, который заходит на ура. Вот и получается, что по силе воздействия на сознание масс кинематограф на первом месте. Такой вот парадокс.
Как, по-вашему, сегодня может выглядеть честное искусство?
Хороший вопрос. Всё упирается в самого зрителя. Восприятие искусства напрямую зависит от уровня развития того, кто его потребляет. От его кругозора, интеллекта, от того самого «потолка», о котором мы говорили. Чем этот потолок выше, тем точнее человек начинает считывать невидимые, но вполне реальные сигналы в произведении — будь то кино, музыка или картина. Он интуитивно понимает: вот это — шарлатанство, сделанное ради денег. А вот здесь — встреча с чем-то подлинным, тонким и глубоким. Он это просто чувствует.
Беседовал Александр Юдин