Культурная дислексия: почему мы не понимаем язык других культур

Жесты, паузы и улыбки не универсальны: мозг считывает «чужое» через стереотипы и ошибается. Разбираемся, как работает культурная дислексия — от нейропсихологии до комиксов о ксенофобии.

Официант в уютном токийском ресторане принимает заказ и с улыбкой втягивает воздух сквозь зубы, качая головой. Для японца это способ сказать: «мы постараемся сделать всё это без глютена, грибов, соли и масла, но вряд ли получится». Для европейца — вежливое «идите к чёрту».

Теперь совершим географическое путешествие куда угодно: человек любой национальности, пола, цвета кожи и рода занятий резко поднимает подбородок, сужает глаза и делает шаг вперёд к вам. Этот код агрессии мы считываем за секунды без Розеттского камня и двух высших.

Наш мозг, к сожалению или к радости, плохой полиглот, но отличный параноик. Миндалевидное тело реагирует на угрозу быстрее, чем префронтальная кора успевает подумать о равенстве и предубеждениях. Эволюция научила нас распознавать опасность, предоставив разбираться с нюансами культуре.

Культурная дислексия — это когда символы перед глазами, но смысл не складывается. Мы видим жест, слышим интонацию, замечаем паузу и читаем их по своему словарю. Но если обычную дислексию можно скорректировать, то культурная требует кое-чего посложнее: признать, что твой способ читать мир — не единственный.

Архитектура непонимания: как мозг обрабатывает «чужое»

В начале 1970-х польско-британский социальный психолог Генри Тэджфел проводил знаменитые эксперименты с «минимальными группами». Подростков-школьников поделили на команды по абсурдному, хоть и очень красивому, признаку — по тому, чьи картины им больше нравятся: Клее или Кандинского. Распределение на самом деле было случайным, но и воображаемых категорий хватило: уже через час испытуемые благоволили «своим» и недооценивали «чужих».

И это не баг, а фича. Сознание обрабатывает 40—60 бит информации в секунду, мозг получает 10—11 миллионов (цифры разнятся от источника к источнику, поверим Британике), и без фильтров мы бы сошли с ума к обеду. Стереотип — это когнитивный ярлык, экономящий ресурсы. Зачем каждый раз анализировать незнакомца, если можно воспользоваться готовым шаблоном? Французы — сыр, вино, Гюго и презрение к торопливости. Немец — пунктуальность до невроза и сильная музыка. Русский — широкая душа в сочетании с неуёмной агрессией и Достоевский. Удобно, быстро, почти всегда неправильно.

Нейробиолог Элизабет Фелпс в фМРТ-исследовании показала, что миндалевидное тело (в эксперименте у белых американцев) может активнее реагировать на лица другой расы, даже если сами участники искренне считают себя толерантными и тактичными. Мозг трактует различие как потенциальную угрозу и не спрашивает у своего носителя, сколько фильмов и книг он прочитал и сколько «других» людей встречал в своей жизни. Мы слишком цивилизованны, чтобы признаться в этом вслух, но недостаточно эволюционировали, чтобы отключить древний детектор опасности.

Хуже всего — избирательная слепота: свои культурные коды мы не видим, как рыба не видит воды. Классический американец не понимает, почему его улыбка в московском метро вызывает подозрение и закатывание глаз. Москвич не догадывается, что его «честная прямота» в Токио считается самым натуральным хамством. Мы гиперчувствительны к чужому и слепы к своему. И в этой асимметрии — корень всех межкультурных комедий положений, которые перестают быть смешными, когда от них зависит чья-то жизнь.

Невербальное тоже врёт

«Язык тела универсален» — это одна из тех утешительных иллюзий, которыми торгуют бизнес-тренеры и авторы книг по НЛП. Скрещённые руки якобы выдают закрытость, кивок — согласие, взгляд в глаза — честность. Если у вас есть хотя бы один знакомый в спектре РАС или из другой культуры, вы знаете, что всё куда сложнее.

Антрополог Эдвард Холл стал одним из первых, кто последовательно показывал (The Silent Language, 1959; The Hidden Dimension, 1966; Beyond Culture, 1976), что невербальное поведение — такой же культурный конструкт, как грамматика или понятие чести. В разных обществах по-разному устроены дистанция, прикосновения и «правильное» время и место для коммуникации. Самый растиражированный пример — жест «ОК». В США это «отлично», в Японии — «деньги», в Бразилии — вовсе непристойное предложение. Резкое движение головой вверх в Болгарии означает «нет». Прямой взгляд в азиатских культурах — вовсе не уверенность и не доверие, а неуважение к старшему. Оскорбить можно даже особенно не стараясь.

Холл разделил культуры на «высококонтекстные» и «низкоконтекстные». В группе первых — Япония, Китай и весь ближневосточный ареал. Здесь смысл прячется между строк: кто говорит, кому, при свидетелях или с глазу на глаз, о чём люди промолчали. В группе вторых — США, Германия, Скандинавия. Их главный принцип — «say what you mean» или популярное в рунете «словами через рот», так как недосказанность раздражает.

Японка слышит в американской прямоте грубость, американка — в японском молчании пассивную агрессию. Русский, привыкший улыбаться по делу и в близком круге, в Нью-Йорке кажется угрюмым мизантропом. Айтишник из ЛА в Москве недоумевает: почему все выглядят так, будто у них собаку украли?

Даже улыбка — универсальный, казалось бы, сигнал — работает по разным протоколам: от жеста доверия до роли социальной смазки «я безопасен, расслабьтесь».

Но что, если и вовсе «откатиться» по эволюционному дереву назад? У многих приматов демонстрация зубов — это сигнал напряжения: страха, подчинения или угрозы в зависимости от вида и ситуации. Классическая «улыбка» шимпанзе, так называемый fear grimace, — это выражение страха и стресса, которое человек по привычке считывает как «он рад меня видеть». Хотя на самом деле это скорее: «я боюсь, не подходи, а то укушу».

Ментальные короткие пути в длинный тупик

Дисклеймер: Да, стереотипы, упрощения и защитные механизмы психики — это эволюционная находка, а не моральный изъян. Но прятаться за эволюцию, когда ты уже научился летать в космос, расщеплять атомы и обучать нейросети, — это интеллектуальная трусость. У нас есть префронтальная кора, и ей необходимо пользоваться, по крайней мере, стараться.

Даниэль Канеман, нобелевский лауреат, назвал стереотипизацию одной из форм «быстрого мышления» Системы 1 — режимом, в котором мозг работает по умолчанию. Анализировать каждую ситуацию «с нуля» дорого, долго и энергозатратно. Эвристики, то есть ментальные короткие пути, серьёзно экономят время.

Для наших предков ошибка первого рода — принять врага за друга — означала смерть. Ошибка второго рода — заподозрить друга во враге — скорее всего, неловкость. Естественный отбор благоволил тревожникам, отсюда наша привычка ждать худшего по умолчанию и даже находить лица в тостах и на Луне. Мы ищем паттерны на всякий случай, а они часто становятся самосбывающимся пророчеством.

Пример первый: эксперимент Роберта Розенталя. В 1965 году психолог вместе с директором школы Ленор Джейкобсон случайным образом выделили из школьников «одарённых» детей. Педагогическому составу сказали, что примерно 20% учеников по результатам специального теста (выбор был случайным) обладают особенно высоким потенциалом роста. К концу года эти дети, прежде всего в младших классах, показали более заметный прирост IQ по сравнению с одноклассниками. Авторы объясняли результат с помощью эффекта Пигмалиона: когда учитель верит в высокий потенциал ученика, он, зачастую неосознанно, даёт ему больше поддержки и возможностей.

Пример второй: если вы убеждены, что люди из культуры X «холодны и высокомерны», то их сдержанность подтвердит вашу гипотезу. Если думаете, что «спокойны и рассудительны», то их сдержанность подтвердит… и эту гипотезу. Так выглядит самая популярная когнитивная ошибка подтверждения: мы видим то, что ищем, остальное регистрируется с меньшей частотой.

Ксенофобия и расовая ненависть — это стереотипы на максимальных оборотах. В экономический, политический, любой кризис мы с большой долей вероятности переводим психику в режим военного времени, возвращаясь к понятной формуле «чужой = опасный».

Дальше — дело техники. Геноциды не начинаются с газовых камер. Они начинаются с анекдотов, с «ну все же знают, какие они», с того, что сосед перестаёт быть Иваном или Мухаммедом и становится «одним из этих». Руанда, Холокост, резня в Сребренице. Если упрощать, сценарий похож: сначала язык, потом закон, потом насилие. Стереотип — это первая ступенька лестницы, после которой большинство современных людей всё-таки останавливаются. Но лестница подождёт до ближайшего кризиса, и тогда кто-нибудь обязательно начнёт искать евреев в самолёте.

От психологии к искусству

Комикс как орудие против ксенофобии звучит несерьёзно. Пока не попробуешь нарисовать «образ мигранта» и не обнаружишь, что рисуешь не человека, а набор газетных клише.

Еврейский музей и центр толерантности провели эксперимент: шесть команд студентов — психологи, филологи, художники — летом 2025 года создавали графические новеллы о стереотипах и ксенофобии. Процесс напоминал археологию собственных установок. Сначала обнаружить предубеждение, которое казалось безобидной шуткой, обсудить его, и только потом — нарисовать. А рисуя, приходится принимать конкретные решения: черты лица, одежда, жесты, даже надписи на стенах подъездов. Абстрактное сталкивается с необходимостью изобразить конкретного человека, даже если его никогда не существовало.

«Если переборщить с прямолинейностью или метафоричностью, можно либо потерять главную мысль, либо задеть читателей. Нужно искать баланс», — объясняет Мара Артурян, художник-комиксист и наставница одной из команд.

Отсюда — вымышленные вселенные и постирония выставки «КультМиксы». В одном комиксе стереотипы показаны через знаки зодиака: нарисованный персонаж-мигрант пытается притвориться овном, чтобы его взяли на работу, хотя он телец. Этого достаточно, чтобы щёлкнуло: обе категории искусственны, а дискриминация по ним смехотворна.

Самая жёсткая история — «Санжик». Два вымышленных народа, тюркские мотивы, узнаваемая фактура, которую художница Женя Илларионова «сверяла» по памяти родственников. Назар и Санжар — друзья, пока в дело не вмешивается среда. Дружки Назара, атмосфера в обществе, бытовая ксенофобия к народу Санжара — «лепачам». И вот уже Назар в отделении полиции вешает на друга чужую вину, потому что так проще, потому что все вокруг так делают, потому что Санжар «из этих». Проходят годы, и преследование «лепачей» официально признали незаконным. Но установки никуда не делись, они живут в головах и в интонациях, в случайных репликах в кафе. Назар — уже взрослый — слышит, как кто-то ругается на «лепачей», и даёт отпор хотя бы словесно. Никакого хэппи-энда, но шанс для исправления ситуации.

«Комикс — идеальная форма, чтобы показать, как стереотип превращается в дискриминацию, — объясняет Анна Макарчук, директор Центра толерантности. — Он позволяет увидеть развитие истории во времени, отследить момент возникновения предубеждения. И открывает внутренние диалоги героев, ведь мы читаем их мысли».

Комикс не лечит культурную дислексию, но хорошо её визуализирует. Зритель смотрит на работу и либо узнаёт себя в том, кто навешивает ярлыки, либо — что болезненнее — узнаёт, как его самого видят другие. А иногда, как в случае с Назаром, видит и то, и другое. И понимает, что между первым предательством и первым «стоп» может пройти целая жизнь.

Дипломатия образов

Культурная дислексия неизлечима. Мы никогда не поймём чужую культуру до конца. Но, возможно, и нет такой задачи — «понять»: куда «жизненнее» научиться комфортно существовать с недопониманием, признать его, назвать, вести множество диалогов.

Визуальное искусство и искусство в целом становится не переводчиком, а дипломатом. Различия оно не устраняет, но создаёт, по крайней мере, тихое пространство, в котором их можно обсудить. Стереотипы никуда не денутся, они вшиты в архитектуру восприятия. Вопрос в том, будем ли мы их подчинёнными или научимся с ними работать.

Осознанность не отменяет автоматизмов, но даёт лишнюю секунду между импульсом и действием. Иногда этой секунды, кстати, достаточно.