Я вас любил...
Ноющая грусть в осадке
Проза, как известно, искусство зрелого возраста. Когда уже есть опыт, есть сложившееся мировоззрение, выработана ценностная шкала. Именно так произошло с Юлией Головко – писать она начала довольно поздно. Благо жизнь была богата впечатлениями и событиями, не столько внешними, сколько внутренними, теми, которые и выстраивают образ писателя. Головко – крепкий реалист, публикуемый рассказ основан на реальных событиях. Сдержанно и простодушно рассказывает нам автор о судьбе трудных подростков, малолетних преступников. Это добрая, сердечная, бесхитростная проза в духе традиций советской классики. Обвинение во вторичности автору не грозит: и тема, и ракурс подачи материала, и интонация – всё вполне индивидуально. И слог хороший, ладный, привлекающий не броской красотой и необычностью образов, а скорее гармоничным минимализмом, художественно оправданным. Есть в рассказе Юлии Головко и тьма, и свет, и преодоление жизненных обстоятельств, и ноющая грусть в осадке. Всё, что и должно быть в подлинной литературе.
Анастасия ЕРМАКОВА
У входной двери пахло лекарствами. Застеленный линолеумом пол, только что протёртый влажной тряпкой, сиял чистотой. Быстро проходили по коридорам врачи и сёстры в белых халатах, поблёскивали кафельные стены приоткрытых процедурных, матовой свежестью белела масляная краска на дверях и оконных переплётах. Больница как больница, если бы не контролёр в зелёной форме, не толстые решётки на окнах да тюремные глазки и форточки в тяжёлых, запирающихся на крепкие замки дверях.
В больницу следственного изолятора Зина наведывалась дважды в месяц, но всё никак не могла привыкнуть к тому, что здесь камеры назывались палатами, а преступники – больными. Одни простудились, у других обострился застарелый гастрит, нажитый за годы беспутной жизни, были здесь и страдающие другими недугами, как в каждом стационаре. Но это только для врачей они – больные, для администрации эти люди – подследственные, а для неё – читатели.
Зина, сопровождаемая контролёром, открывала форточки в дверях, раздавала списки имеющихся в библиотечке книг. Всё как всегда, но на этот раз её ждала неприятная неожиданность.
Зина заглянула в шестую. Лицом к стене лежал тощий длинный человек. Подошёл контролёр.
– Открою дверь, здесь тяжёлый. Уже не встаёт.
– Может, не беспокоить? – спросила Зина. Контролёр пожал плечами, отпер дверь. Зина помедлила несколько секунд и вошла.
– Вы будете брать книги? – спросила она тихо, боясь нарушить покой больного.
Он медленно и тяжело повернулся на спину. Зина увидела измождённое, обтянутое серо-жёлтой кожей лицо. Что-то знакомое, связанное с давним, чем-то неприятным, почудилось ей в этих обострённых тяжёлым недугом чертах лица.
Глаза приоткрылись, воспалённые веки дрогнули, и сквозь гримасу боли, перекосившую его губы, она заметила, что в них мелькнуло застигнутое врасплох узнавание. Но вот лицо приняло своё обычное выражение.
– Зинаида Петровна? Вы? Я знал, что всё-таки встречу вас здесь. Так вы теперь в библиотеке? – Он говорил медленно и с придыханием, то и дело заходясь кашлем.
Зина вспомнила: Бесфамильный Сергей. Три года назад, когда она была воспитателем, это был самоуверенный, омерзительно наглый тип. Для неё он стал олицетворением зла, из-за которого она потеряла веру в себя, в свои педагогические способности. Поступая на работу в СИЗО, она собиралась выхаживать тяжелобольных. И вдруг – обитые железом двери, решётки в два пальца толщиной и эта толпа бритых наголо, ухмыляющихся и совсем не чувствующих себя несчастными подростков, менее всего похожих на детей. И среди них – Бесфамильный. Она никогда не забудет его: высокий, картинно-красивый, с холодными голубыми глазами, которые пронизывали её – двадцатилетнюю девчонку, вообразившую себя педагогом. Нет, Бесфамильный не нарушал режим, он подчинялся всем её требованиям, но с таким подчёркнутым и язвительно насмешливым выражением лица, что Зина чувствовала себя совершенно беспомощной. А иногда позволял себе даже комплименты, что было совсем недопустимо.
Как-то в картонажном цехе, проходя мимо стола, за которым работал Бесфамильный, она услышала обрывок фразы, произнесённый им нарочито громко: «...и родинка под левой грудью».
Зина не выдержала:
– Прекрати свои дурацкие рассказы!
Он помедлил и холодно произнёс:
– Успокойтесь, Зинаида Петровна! Я не о вас! – Мальчишки рассмеялись.
Сначала она растерялась, потом бессильная ярость охватила её, захотелось залепить ему пощёчину, но она только выдохнула:
– Какой же ты подлец! – и стремительно вышла из цеха. Запершись в комнате для воспитателей, она плакала.
Теперь-то Зина поступила бы по-другому: свела бы всё дело к шутке, обращённой на самого Бесфамильного. Грубость всегда рождает грубость. Не раз Бесфамильный небрежно кидал двусмыслицу, а ребята откровенно хохотали, глядя на него с обожанием. И не придерёшься. Все её распоряжения он медлил выполнять, как бы раздумывая: а стоит ли это делать? И все мальчишки ждали, что скажет Сергей, смотрели ему в глаза.
А ведь сначала он не был таким. Но потом что-то сломалось в нём, и пошло-поехало... как коса на камень нашла.
Он выглядел гораздо старше своих семнадцати лет. Позже она узнала, что он и был значительно старше, просто, не имея документов, скрыл и свой возраст, и свою настоящую фамилию, а эту придумал. Теперь эта фамилия по всем уголовным делам будет стоять рядом с подлинной: Бесфамильный, он же Петров, он же Сидоров и так далее.
И вот этот «супермен», раздражавший её своим бахвальством в компании почитателей, рассказами о воровских похождениях, пьянках в обществе девиц, лежит перед ней сморщенным старичком – кости, обтянутые кожей. Куда делись широкие плечи, наглый раздевающий взгляд? За него не отправишь в карцер, только мучаешься от стыда и унижения. В библиотеке она целыми днями могла не видеть его, не встречаться с ним взглядом. С полок на неё смотрели только безмолвные книги, в которых всё просто и ясно, а их герои – в общем-то понятные люди.
– Почему вы ушли от ребят? – с придыханием и свистом в груди спросил Бесфамильный и поморщился от боли.
Что ответить? Не рассказывать же этому отвратительному даже в своей немощи созданию, что после того как его увезли, она так и не смогла обрести уверенность в себе, что его авторитет и влияние на ребят оказались сильнее, чем её воздействие, осуществляемое, как ей казалось, по всем правилам педагогики. До самого перехода в библиотеку ее преследовало и страшило ожидание появления на участке ещё одного вот такого же типа. Ведь она до сих пор боится его, даже сейчас, умирающего, жалкого.
– Так было надо! – сухо ответила Зина. – Вы возьмёте что-нибудь из книг? – повторила она.
– Да. Возьму. Обязательно возьму.
– Что вам?
– Всё равно, на ваш вкус. Давайте, Пушкина. Мне теперь вообще всё равно. Вы ещё придёте?
– Зачем?
– Хочу поговорить, всё рассказать про себя. Я скоро умру, – произнёс он равнодушно и пытливо посмотрел в лицо, как бы проверяя реакцию на свои слова.
И она промолчала.
– Я должен вам рассказать о себе. Но сегодня я уже устал, простите, и вообще простите за всё. Я знаю, я мучил вас.
Это была слишком длинная для него фраза, и, отвернувшись к стене, он зашёлся долгим кашлем. «Не только мучил, но и унижал, издевался», – хотелось ей сказать. Прощать Зинаида ещё не научилась. Когда у него кончился приступ кашля, она спросила:
– Зачем же вы это делали?
– Я расскажу... завтра. Вы придёте?
– Нет. Я теперь не воспитатель и не врач.
Она положила на тумбочку томик стихов Пушкина и с облегчением, будто вынырнув из глубины, вышла. Она помнила, каким был Бесфамильный три года назад. Как он, играя в волейбол, раздевался у неё на глазах, нарочито поигрывая тугими мышцами.
Иногда Бесфамильный молча выполнял её команду, но обязательно с таким видом, мол, что, поделаешь, давайте, ребята, уважим женщину, она молода и красива. Так уж и быть, но завтра – хватит, пусть сама справляется как хочет.
Возвращаясь к себе в библиотеку, Зина с удивлением думала, что не испытывает никакой жалости и сострадания к этому несчастному и такому беспомощному теперь существу, ничего, кроме желания очиститься от воспоминаний, соскрести с памяти коросту грязи.
Бесфамильный проснулся с рассветом. Ещё вчера он попросил переставить его кровать к противоположной стене, чтобы видеть за окном кусочек голубого неба, пусть даже в клеточку. Боль ушла. Если не шевелиться, беречь силы, реже дышать, реже кашлять, можно дождаться её прихода. Но высохшее тело казалось тяжёлым и громоздким. Каждый раз, открывая глаза, он ждал, будет ли небо голубым, и каждый раз думал, что, может быть, в последний раз видит день. Он не мог надеяться, даже если бы и верил в Бога, на загробную жизнь, на встречу с умершими близкими: их просто у него не было, даже друзей. Оставалась только Зина. Он надеялся, что, не увидев её, не умрёт. Где-то ещё теплилась эта надежда. Врачи убеждают, да и он читал, бывают случаи, вылечивают от рака одного из десяти. Может быть, у него как раз тот, исключительный случай.
Квадратики за окном голубели всё ярче. Когда там, на малолетке, Зинаида первый раз вошла к ним в камеру, он просто ошалел от счастья, даже сумрачный день показался Бесфамильному вдруг солнечным и ярким. Ясные глаза её смотрели открыто и доверчиво. Он чуть ли не на голове ходил, чтобы она выделила его из толпы подростков, обратила внимание. Но тщетно, скорее наоборот. И тогда он стал допекать Зинаиду как мог. Пренебрежения к себе – вот чего он не мог ей простить. Смазливая девчонка. Она ещё пыталась «влиять». Кто она и кто он? Бесфамильный знал, что Зинаида считала его последним негодяем. Теперь, на склоне своей короткой жизни, Сергей испытывал угрызения совести за то, что, подчинив себе ребят благодаря властному характеру, возрасту и опыту, пытался заставлять Зинаиду идти у него на поводу. Не заставил. Но, отравляя ей каждый день, уже не мог остановиться, страдал от этого, но ничего не мог с собою поделать.
Вчера, когда Зинаида вошла, так же ярко, как в тот первый раз, вспыхнуло солнце. Бесфамильный даже на мгновение почувствовал себя вновь здоровым, красивым и сильным, но только на мгновение. На её лице он прочёл сначала смятение, потом неприязнь. А он должен ей всё рассказать. Она добрая, она поймёт его и простит. Ему так нужно сейчас её прощение! Какую книгу Зина принесла ему вчера? Он открыл томик Пушкина. Зачем читать о чужой жизни, когда собственная на исходе? То, что, было с ним, не прочтёшь ни в каком романе. Зинаида придёт только через две недели. Так долго, мучительно долго! Надо дожить до этого дня, собрать все силы, не дышать, не двигаться, заставить сердце биться медленнее, чтобы продлить агонию.
Он повернул голову к глазку в двери стал ждать, когда мелькнёт лицо контролёра. А когда тот наконец появился, Бесфамильный сделал просящий жест. Форточка открылась, и он сказал, напрягая голос:
– Скажи старшему по корпусу. Книги… пусть принесут книги… я хочу читать. Отдай ей, – и он уронил листок на пол.
– Передам, – ответил молодой сержант.
Но Сергей уже не слышал. Острая боль, нарастающая и звенящая, заполняла грудь и уходила куда-то в спину, а потом возвращалась. Он хотел крикнуть, но не мог. Пытался зажать эту дикую боль рукой, дыханием, но она не стихала. Вобрав в себя побольше воздуха, он сумел всё-таки громко, раздельно позвать:
– Сестра! Укол, – и зашёлся в кашле. Потемнело в глазах, боль перекинулась в голову, и всё вокруг потемнело.
Зинаида вздрогнула от неожиданно громкого телефонного звонка.
– Слушаю, Егорова!
– Зинаида! Здравствуй! Гиматулин беспокоит. Из шестой палаты Бесфамильный просит книгу принести, – пробасил он.
– Вчера только обслуживала.
– Считаные дни доживает. Сестра побежала укол делать, опять плохо ему. Ублажи уж. Не будь бюрократом, бог с ним, жалко, что ли?
– Хорошо, будет время – приду.
Она положила трубку. Опять этот Бесфамильный! Кто же виноват, что с ним такое случилось... Сам и довёл себя. Он ещё тогда много курил. Одну за одной, всё подряд, глубоко и жадно вдыхая дым, докуривая до последнего миллиметра, обжигая длинные пальцы.
Ей хотелось понять, в чём же её вина, почему она так и не смогла найти с этим трудным подростком общий язык. Ведь с самого начала он вроде был другим. Где-то она совершила ошибку. Чтобы вот так, сразу, повести за собой дерзких мальчишек, одного энтузиазма мало. Здесь и характер нужен, и жизненный опыт. Не было бы этого – был бы кто-нибудь другой, такой же жестокий и властный. Не в детский сад – в следственный изолятор шла.
После укола Бесфамильному стало легче. В затуманенном мозгу жила и назойливо билась одна мысль: «Не умереть только бы, увидеть её». Вспомнилось, как после освобождения из колонии он много дней приходил к остановке автобуса, чтобы встретить молоденькую воспитательницу по дороге на работу как будто случайно. Поговорить с ней, чтобы она увидела его другими глазами. Не встретил. А потом опять закрутило, полетело всё, запуталось. И вот он здесь, а она где-то рядом, и нельзя встать самому, пойти к ней.
Она шла лёгкой походкой по коридору больницы. После разговора с Гиматулиным Зина поняла просьбу Бесфамильного: он хочет её прощения, хочет очиститься перед смертью. Она сейчас войдёт в палату, положит руку ему на голову, посмотрит в глаза и спокойно выслушает всю чепуху, какую бы он ни нёс. Умирающим прощают всё.
Дверь шестой палаты была приоткрыта, оттуда раздавались голоса. Просунув голову в щель, стоял сержант. Зина слегка его тронула за плечо, он резко обернулся.
– Пропусти меня, – сказала Зина.
Но контролёр прикрыл за собою дверь и шепнул:
– Туда нельзя! Он умер.
– На, – протянул он ей книгу. Из неё высовывался смятый, безжалостно выдранный листок. Это было стихотворение: «Я вас любил...»
Зина помнила это стихотворение от начала и до конца, и у неё перехватило горло.