Стихи и молитвы от Бога. Парсуна поэта Ильи Резника

Замечательно. Это надо вот в школе читать детям. Я же помню, как нам рассказывали.

Вот эти книги — они как раз для школьников для старших.

А Пушкин с вами всю жизнь, да?

Да. Это необъяснимо.

А вы перечитываете его или это как-то по-другому? Вот как у вас с Пушкиным диалог, как он построен?

Я его чувствую. Мне достаточно прочитать восемь строчек — и достаточно, нежели читать «Медного всадника» или «Онегина». Потому что когда-то это заложено, а сейчас только как всплески памяти, понимаете, и прикосновение к нему.

Илья Рахмиэлевич, я хочу, пока мы в теме «Вера»,еще, не могу вам не задать один важный очень вопрос. Даже два важных вопроса. Вы сказали в каком-то интервью, если я вас верно понял, что несмотря на то, что крещение вы приняли относительно недавно, но вы сказали, что «я всегда был верующим». Я правильно вас услышал?

Да.

А что это значит?

Ну, это необъяснимо. Это интуитивное чувство. Потому что я помню, лет 35 назад, помните, когда Питирим, красавец жил, митрополит…

Да.

…был телемарафон детский. И что меня повело, откуда я… я же написал молитву. Дети пели «Охрани меня». Почему? Вот в этом марафоне. И он так одобрительно, да. Я не знаю. Почему я написал Коле Караченцову, написал молитву «О, Всевышний мой, Ты услышь меня». А почему потом, какие-то годы прошли, Люба Казарновская поет на музыку Чайковского: «Там, в синих небесах, вдали, услышь слова моей любви». Когда первый поток пошел, это надо рассказать нашим зрителям…

Когда спускаться стали стихи.

…когда спускаться стихи в течение 10 дней. И я их записываю, как художник, на манжете, на газетах какие-то. Потому что Боже мой, Боже мой, спусти…

И всё потеряли потом.

Нет. Подождите. И потом закрылся этот…

Как сейчас говорят, портал.

Да, портал закрылся. И я стал писать детское. Вот у меня детская книга там и прочее. Через месяц думаю: что-то там было хорошее, а дай-ка я запишу. И тут-то была эта трагедия. Я маленького клочочка не мог найти.

Удивительно, конечно.

Ни… И это была такая трагедия. Думаю: Боже мой, я же все-таки поэт, оказывается. У меня же, вот, смотрите что, смотри, Боженька, что Ты мне прислал-то, а я потерял, извини меня. И звонит мне Игорь Каменев, иконописец, мой приятель. А обычно он мне позванивает так, он в деревне. «Илюх, прочти что-нибудь, а я порисую». Ну, знаете, такая телепатическая связь.

Удивительная такая. То есть вы читаете, а он в это время пишет что-то.

А у него ассоциации. Он совсем не на эту тему. А звучание какое-то, я не знаю.

Удивительно.

Он говорит: «А что у тебя загробный голос такой?» Я говорю: «Помнишь, я тебе когда-то ночью читал?» Он говорит: «Помню». Я говорю: «Они пропали». И он говорит: «Я в жизни никогда не записывал чужие разговоры. И меня что-то подвигло, чтобы нажать эту кнопку».

На автоответчик всё записал.

Да. И прошло много времени. И вот вот эти, которые спустились молитвы, вот они вышли в такой книжечке, вот даже предисловие замечательного любимого Патриарха Алексия.

О, Всевышний мой, освяти мой храм.

И воды святой дай моим губам.

Чистотой своей жажду утоли.

Дай счастливых дней, и благослови.

И одну вещь я могу вам прочитать…

Прочитайте, пожалуйста.

…из того, что упало.

Спаси, Всевышний, утлый челн от бури.

Мальчишку храбреца от пьяной пули.

Спаси любовь от медленного тленья.

Поэзию — от скорого забвенья.

Благослови великую природу,

Лесных зверей и птиц, огонь и воду.

Лугов медвяных утреннюю песню

И птичью стаю в синем поднебесьи.

Не дай пройти беспечно и поспешно

По хрупкому мосту моей надежды.

Не дай под бременем тревог согнуться,

В самом себе не дай мне обмануться.

Вот такими блоками, это чудо, конечно, оглядываясь в прошлое, думаю: Боже мой, это чудо просто. Я не могу это объяснить никак. Не могу.

Вы говорили, что, принимая решение о крещении, если я опять же правильно понял, поправьте меня, если неверно, что вот в принятии этого решения большую роль сыграло то, что с вами был рядом пример верующего человека — вашей жены.

Моей жены, конечно, Ира.

Ирины Алексеевны. И вот я не могу просто про это не спросить. То есть просто как она жила рядом с вами, верующий человек, вас сподвигло к тому, что…

Конечно. Она молилась. Она все…

Удивительно.

…соблюдала. Она ходит в храм. Ну и я с ней стал ходить в храм. Мало того, я на клиросе уже читал какие-то молитвы в нашем храме. Это потрясающе. Вот мы недавно… я, что-то такое, у меня тройничный нерв болел. Говорит: «Пойдем в храм». И мы пошли. Я сижу там, у меня там есть местечко, и думаю: «Боже мой, благодать-то сходит». Опять набираюсь каких-то сил. И это чудо какое-то. Ну и потому что наш храм — там чистые люди, там замечательные люди.

НАДЕЖДА

Вы не раз говорили, что стихи надо выдыхать.

Да.

И что, если я опять же правильно понял, что лучше всего это Пушкину удавалось. То есть это не значит, что ты потом не правишь там.

Это первое, обязательно.

А этому можно научиться? Или это либо дано, либо нет.

Нет. Вот у меня приятель — очень хороший поэт. Он говорит: «Ты знаешь, я вот над стихотворением три месяца работаю». Что?! Три месяца переставлять буковки, переставлять эти строчечки? Бог ты мой. Ну это кошмар же какой-то. Ну, есть, так сказать, поэты, профессиональные писатели. Я не представляю, как это можно — вымучивать стихотворение. Я понимаю, ты выдохнул, потом смотришь: да, у тебя… Я о рифме вообще никогда не думаю. Никогда не думаю. Потом только, когда идет редактура, они отлеживаются, и ты смотришь: здесь можно усилить, здесь можно сократить. Но основное ядро — оно остается.

А как вы думаете, а вот, скажем… я просто пытаюсь вот с этой метафорой поиграть, а вот Маяковский тоже выдыхал стихи?

Ой, как он мне нравится сейчас.

Правда?

Как он мне нравится. Какой он… конечно, это эмоции, это выплеск эмоций. Эмоции, эмоции все время. И я понимаю его. Это великий поэт.

Это тоже, да, вот этот выдох, выплеск.

Да, безусловно. У него выкрик. У него выкрик. Я написал:

Поэт — он не притворщик, не игрок.

Живет он каждое мгновенье,

Выхаркивая с кровью чистый слог,

В отчаянном восторге вдохновенья.

Именно вот то, что я сказал, то, что к Маяковскому относится. Да, недавно была встреча. У нас же, вот, когда служба идет, а потом трапеза. Это потрясающе. Я на трапезе все время проверял свои сочинения, все время. Люди сидят, 100 человек, 150. Прихожане — от слова «приход», просто приходят. Очень много священнослужителей. И вот сравнительно недавно было два священнослужителя из Оптиной пустыни. И я рискнул. Давайте я вам прочитаю молитву Оптинских старцев. Прочитаю?

Конечно. Тем более у нас же все части программы по ней сделаны, по окончанию молитвы Оптинских старцев.

Господи, самый великий на свете,

Светоч надежды и веры оплоты,

Дай мне с душевным спокойствием встретить

Всё, что грядущий мне день принесет.

Дай мне предаться святой Твоей воле,

Как поступить мне, направь, поддержи.

Вести пришедшие с радостью, с болью

Воспринимать научи, подскажи.

Пастырем стань моим чувствам и мыслям,

Дай попеченье словам и делам.

Всё, чем живу, всё, что есть в моей жизни,

Ты поручил ниспослать Небесам.

Ты научи меня, как осторожно

С каждым из членов семьи моей жить,

Чтобы не смутить его взором тревожным,

Словом отчаянным не огорчить.

Силу, Господь, дай мне утром грядущим,

Чтоб новый день мне принес благодать.

И научи меня, Бог всемогущий,

Верить, молиться, терпеть и прощать.

Илья Рахмиэлевич, а вот такой вопрос, тоже для меня не праздный. Вот я понимаю, когда вы говорите: спускаются. Понятно, что это связь. А бывает такое, когда пытаются с вами связаться не сверху, а снизу? Когда что-то совсем противоположное диктуется? Или так не бывает?

У меня бывает так, что я долго размышлял, что вот молитвы на церковнославянском языке, особенно для молодежи, очень трудно воспринимаются. Очень трудно. То есть воспринимается музыка, да, это прекрасно, музыка молитвы. И я где-то уже лет 20 назад пришел к одному священнослужителю и сказал: вот я мечтаю адаптировать, ну, перевести, толковать, что ли, на русском языке. Он сказал: «Нет, еще рано». И в семнадцатом году наш Патриарх сказал: «Вы знаете, Бог послал вас, чтобы вы сделали эту работу». И он благословил все четыре тома, которые вышли.

Да, и он же сказал вам, что вас слушают, вам верят, доверяют, и это очень важно.

Да. А для меня это, потому что русский язык, русский язык — это же какой-то этот самый философ немецкий сказал, что язык — это дом бытия. Дом бытия. А для меня это целый мир, мир моего сердца. И русский язык — я поэтому написал гимн русскому языку. Потому что это неповторимый язык. Он такой всеобъемлющий, такой чувственный, и трагический, и… ну, какой угодно. Столько нюансов в нем, столько… палитра целая, целая палитра.

И всё можно выразить. Вы удивительно точно сказали, да. Ведь всё можно выразить на русском.

«О, мой язык, земли творенье русской,

Наш верный друг, судья наш и пророк,

Поэзию творящий и искусство,

Мечты и вдохновения исток.

Дарить добро твое предназначенье

И прославлять святые имена,

К прощенью призывать и очищенью,

Соединять миры и времена.

Торжественно звучать в народной песне,

Открытия в науке совершать,

Молитвой возноситься в поднебесьи

И тихой колыбельной утешать.

О, мой язык, слов неоглядных братство,

Вольны твои просторы, далеки.

Я славлю дар твой перевоплощаться

В наречия людей и языки.

Твое, язык мой, трепетное слово

Нужнее нам всех сказочных даров.

Ты Пушкин восславил и Толстого,

Творенья гениальных мастеров.

Дари нам свет, веди дорогой звездной,

Пои любовью, как святой родник.

Живи в веках, и царствуй венценосно…

(И тут цитата: )

Великий и могучий наш язык.

Вы говорили, что вы с женой оптимисты. А бывали у вас периоды потери надежды? Вообще вам знакомо уныние или нет?

Уныние… У меня были стихи об унынии. Уныние — нет. Может быть, какое-то разочарование, но не уныние. У нас же три театра с Ирой.

Вам нельзя унывать.

Севастополь, Ялта и Москва.

И Москва, да.

И иногда, вот был период, когда, ну не… 21 преподаватель, ну нету денег заплатить. Я говорю: «Ну, Ир, надо закрывать нам это дело. Значит, мы не потянули». Она говорит: «А дети плакать будут». Вот.

А вам ведь не сложно с детьми, да, работать? Вам легко с ними.

Да это радость.

А как вот получается, что легко с ними вам, с детьми? Я вот когда смотрю, вот вы с ними выступаете, ну вот… Мы же все время говорим про разницу поколений, что мы друг друга перестали понимать. А у меня такое ощущение, что у вас вообще нет…

Вот мы приходим с Ирой, я ее пускаю вперед, она приходит. Говорят: «Здравствуйте, Ирина Алексеевна, служим Российской Федерации!» Они у нас так воспитываются. Мы когда приходим — это две елки. Они бросаются на нас. И вот, две елки вот такие. И думаешь: ну как это закрывать, это же невозможно.

ТЕРПЕНИЕ

Вы уже так аккуратно сказали про разных поэтов, про отношение. Но я хочу вспомнить, вы как-то говорили, что Сергей Владимирович Михалков сказал, что есть три поэта…

А, это да.

…чьи стихи, ну, песни, да…

Которые занимаются песней, да…

…можно читать глазами, да, можно читать глазами. Ну, удивительное, конечно… Это Высоцкий, Окуджава и Резник.

Да, это неожиданно.

А вы согласны с этим высказыванием?

Согласен. Легендарные «шестидесятники», да-да-да. А кто в сердце у нас остается? Окуджава и Высоцкий. Из этого поколения. Они, они в наших сердцах.

А вот для вас лично, вот что такое Окуджава и Высоцкий? Или кто такие Окуджава и Высоцкий?

Ну, Окуджава — это… Я с ним… очень смешно скажу, в одной кровати спал. Но это у Шварца. Мы с Изечкой очень дружили. И я к нему в Сиверскую ездил. И я как-то у него остался на несколько дней. Он говорит: «Илюша, в этой кровати спал Окуджава. Он писал здесь “Путешествие дилетантов”, в этой кровати». Я говорю: «Ну всё, теперь я заражусь этой энергией». Ну, это искренность, это боль. Вот эта боль, да. Когда у поэта нет боли… он просто техник. Он профессионал. Он знает, что такое силлаботоника, что такое амфибрахий, и там вот дактиль, и прочее, понимаете. А вот боль… А Высоцкий — это трибун. Это борец. Ну вот, вот такое, да.

А вот то, как вы прекрасно сказали про Маяковского, да, что это вот не выдыхание, как вы сказали, а как крик.

Вопль даже.

Вопль. А вот у Высоцкого — это тоже вопль или нет?

Думаю, что да. У него рык.

Рык.

Рык. У меня есть посвящение Высоцкому.

А вот еще вы приводили цитату, что кто-то сказал, то ли тоже Михалков, что у песни два крыла: черное — это Высоцкий, а белое — это Резник.

Да, это…

А как это…

Ну, потому что я лирик. У меня любовная тема. Вот новая книга вышла, «Моя молитва о тебе». Здесь лирика. Ну, скажите любую страницу, какую. Любую, я открою.

27-ю.

27-ю. Вот, я открою 27-ю страницу и прочитаю вам, что там на 27-й странице.

Не планировали, да. Не подстроенная история. (Смеется.)

Да у нас так все время с вами. Давайте я прочитаю вам.

Давайте. Теперь уже надо читать, да.

Немая церковь.

Давным-давно жил на священной земле один старец.

Он много молился, скорбя о мирской суете:

Идут люди в церковь, смиренно кресту поклоняясь,

Но снова, как прежде, живут во грехе, в темноте.

Он с этими мыслями в сон погрузился однажды,

И чудилось — ангел возвысил его в Небеса.

Чем выше он с ангелом ввысь поднимался бесстрашно,

Тем тише слышны были грешной Земли голоса.

Лишь звук нежной лютни, с молитвенным пением слитный,

Едва доносился. «Мне, ангел, понять не дано,

Что здесь раздается чуть слышно». — «Святые молитвы». —

«Как странно всё это, молящихся в храмах полно».

«Смотри, старец, — ангел промолвил, — на Землю.

Вон парень крестьянский, как пень, на молебне стоит.

На женщин взирает, и смыслу молитвы не внемлет,

Глазами стреляет, о грешной душе не скорбит».

Вздохнул ангел: «Вижу я праздность и помыслы злые.

Пред Богом стояли безбожно, в душе пустота.

Они не доходят до Неба, молитвы немые,

Что вслух произносят молящихся всуе уста».

И в эту минуту судьбы, в сокровенный миг самый,

Отчетливо детский возник, зазвенел голосок:

«О, Боже, спаси, исцели мою бедную маму!

Спаси мою маму, я знаю, Ты милостив, Бог!»

В углу на коленях, дрожа, стоял маленький мальчик.

За маму больную молился он в горе, в слезах.

Сказал ангел старцу: «Ты слышишь, душа его плачет.

Вот эти святые молитвы слышны в Небесах».

Вы говорили, что нет усталости от творчества, потому что вы меняете жанры.

Да, это правда, я говорил. Но это тогда, до этого периода.

Это всё до этого, да?

Потому что ну вот детская книга, вот 500 страниц радости. То есть детские. Или книга сонетов. Вот сонеты. Я сказал: я буду писать сонеты. Написал 200 сонетов. Вот «Квадрат четверостиший». Я пишу 500 четверостиший.

Хвали меня за каждую удачу.

Хвали, мне говори слова любви.

Хвали меня, а если я заплачу –

Меня за слезы тоже похвали.

Гневись, то плача, то скорбя,

Гневись, то зло, то строго.

Гневись, но только на себя,

И не прогневай Бога.

Это вот… И поэтому усталости нет от литературы.

А вот сегодня ж модно, все говорят: выгорание, выгорание. А есть…

Выгорание у кого…

А может, это всё придумано так? Я не знаю, мне кажется… Вот вы как относитесь к тому… Бывает, вы как думаете, может быть выгорание?

Ну, если выгорают, если они выгорают. Если они в юности написали хорошие стихи, а дальше ля-ля-ля.

Не получается. Да, дальше ля-ля-ля.

Есть же поэты, которые пишут в первую часть своей жизни, есть — во вторую. Я пишу в третью. Как Лев Толстой в старости. Понимаете? (Смеютя.)

Вот вы просто у меня как-то тоже с 27-й страницей. Я хотел спросить: а бывает, когда вот вы слышите что-то, что давно написано, и там другие смыслы, которые вы тогда не закладывали, не…

Конечно.

Да?

Конечно. Это всё зависит, как исполнитель чувствует тебя. Если он не просто вокалист… Ну, вокалист извлечением звука занимается, ну, красиво и прочее. А есть глубокие. Мало, мало таких певцов, к сожалению.

Ну, то есть исполнитель может вам даже через исполнение показать какую-то грань ваших стихов, которую вы…

Конечно, да.

Интересно.

Неожиданно. Вот недавно было открытие. Не помню, что-то я… О, как, неужели это я? Самое интересное, что, когда ты читаешь стихи… это не я написал. Часто говорю: неужели это я? Все время удивление. Неужели… Вот книга басен вышла. Вот заставьте меня сейчас басню написать — я не напишу. Потому что тот же был вот такой поток. Настрой на басни, на этот жанр, на этих персонажей, на эти проблемы, на эту гиперболу.

Но это как-то вот приходит — и в какой-то момент заканчивается, да?

Ну да.

То есть вы написали — и как-то внутренне…

Боженька помогает. Я советуюсь и говорю: дай мне. Вот положу лист бумаги и скажу: дай мне. И Он мне дает какую-то фразу. И я иду за этим вслед — и иду вслед. Или это лирика, или это стихи, так сказать, протестные какие-то. Очень интересно. Сам себя не понимаешь. Вот эту органику очень трудно понять. Я понимаю, что я воспринимаю, что я интуитивный человек. Я в теологии ничего не понимаю. Ну, вот, это любопытно, это любопытно. Как, я думал… вот, кандидатскую на тему успеха. Что? Ну, успех — это, например, песни. Кандидатскую. Почему сегодня она проваливается, а через месяц весь народ поет? Почему? А там и политика, и аранжировки, и дыхание, и народное, о чем народ думает, что. Это всё складывается, это очень много чего, чтобы был успех песни. Это любопытно.

А вот, вы говорили, что вы Ирине Алексеевне когда читаете что-то новое написанное, и она может вам что-то…

Да. Она скажет: «Нет, это лишнее».

А вы всегда с ней соглашаетесь?

Всегда.

То есть она всегда права оказывается.

Она права. Она и педагог. Она же чемпионка Москвы в беге на полтора километра к тому же. У нее есть чутье.

ПРОЩЕНИЕ

А про прощение давайте поговорим.

Прощение… У меня два прощения, я вам скажу. Потому что я должен просить прощения у Иры. Знаете, почему? Потому что лет 10–12 я с ней жил во грехе. То есть что она перетерпела за это, она недавно мне рассказала. И как только ее мои так называемые друзья ни называли. Всякими словами. А я не мог жениться, потому что у меня развода не было долго-долго, понимаете. И она была в таком состоянии. Она переживала… Ну, то есть она мне не показывала ничего. И где-то в двенадцатом году мы, наконец, расписались. И потом, слава Богу, венчались. Но она пережила… Я должен просить у нее прощения. И должен был просить прощения у мамы моей.

Потому что вы ее не прощали, да?

Да. Да.

Из-за того что она выбрала…

Из-за того что… А потом я выяснил, она же тройню родила. И когда я с приятелем…

То есть она оставила вас…

Оставила с бабушкой, с дедушкой, да. И когда мы шли из школы с приятелем моим, я увидел. Она везла коляску, там двое было — Вера, Марина. А нянька везла вторую коляску, там Вова был. И я рванулся к ней. А мы уже отдельно жили. И она увидела меня и на другую сторону просто перебежала.

Ей тяжело было.

Да. Я же не знал, что у нее муж — деспот, который потом девочкам, когда они хотели пойти на танцы, он ножницами резал их платья. Я стал маме помогать. У меня были уже авторские. И я стал ей…

Но вы же простили маму.

Простил. Простил, простил.

А теперь считаете, что вы должны у нее прощения просить.

Да. За то, что… Да.

А еще вы сказали, что крещение — это прощение. Когда у вас спросили, вот, что вы чувствовали, когда вы приняли крещение, вы сказали: крещение — это прощение. Вот почему? Потому что…

А ты отрекаешься от прошлой жизни как бы. Вот ты в белом, ты в воде. Но ты отрекаешься от грехов своих, от своих дурных привычек. И это правильно. И вот… я не хочу просто сейчас выглядеть хвастуном, но после крещения родилось-то сколько этих томов-то. Духовной поэзии. Два тома уже истории. История. Ну вот на историю меня подвигла Ольга Леонардовна. Она член-корреспондент Академии словесности. Очень серьезный человек. Она пишет пояснения…

Да, там предисловие есть ее.

И курирует эту книгу. А сейчас — третий том, тоже очень интересный. И знаете, что я заметил. Я очень люблю их, вот всех. Всех, кого… Однажды я иду — и приятель говорит: «Ты куда торопишься?» Я говорю: «Куда, в Марбург». — «Куда, в Германию?» — «Да». — «А в чем дело?» Я говорю: «У меня Ломоносов женится на Лизе Цильх. Это жена… этой вдовы, у которых они снимали…» — «Да, разыгрываешь?» Я говорю: «Да нет. Я пишу сейчас о Ломоносове. И бегу к нему, чтобы не растерять». Когда ты ходишь даже где-то, в разлуке с книгой, ты все равно что-то хочешь добавить, что-то у тебя пришло. Какие-то события. Это было очень любопытно, конечно.

А если не получается полюбить вот того, о ком…

Значит, уважать надо. Вот самое интересное. У нас есть в театре мальчик один. И он… мама его рассказывает… а он во второй класс ходит. Он сейчас поругался с преподавательницей по поводу Распутина. Говорит: «Вы неправильно о нем рассказываете. Вы неправильно. Вот Илья Рахмиэлевич…» Вот, это самое. А я говорю: «Илья Рахмиэлевич не написал еще ничего». И Ира мне говорит: «Вот он попросил к Новому году сделать подарок — написать главу о Распутине». Я две ночи не спал, я ему написал.

Ох, тема какая.

Да. Как написал — не знаю, это уже дальше посмотрит редактор. Но вот то, что я думал о нем, я написал. Это чудо какое-то. И мальчик чудный.

ЛЮБОВЬ

«Скупимся на любовь» — замечательная есть у вас песня, стихотворение.

Да.

И вы сказали как-то, что это может быть и девизом, и эпиграфом вашей жизни. Так вы сказали.

Да, это правда.

А почему?

Потому что возлюби ближнего. Потому что мы любим. Мы вот наших 150 детей мы обожаем, их любим. Ира помогает: кого-то в больницу устраивает, кому-то там… кто-то там нуждается просто в продуктах. Она покупает, она бегает. Она плохо спит. И она обо всем переживает. И об этом, и о детях. А о любви, конечно, я написал вариант послания нашего любимого апостола Павла.

Да, и я про это хотел у вас спросить тоже.

Апостола Павла, к Коринфянам.

Да.

Я очень люблю этот Гимн любви.

Гимн любви, да.

Пускай говоришь ты на всех языках человечества,

И даже на ангельском, голосом эльфа летящего,

Но если любви нет, любви — чувства доброго, вечного,

То ты меди звон, звук кимвала звенящего.

Пускай знаешь тайны морей и хранишь дар пророчества,

И даже имеешь в науках познанья глубокие,

Но если любви нет, любви, среди всякого прочего,

То ты ничего — полутень, пустота одинокая.

Пускай ты раздашь все богатства свои, все имения,

И даже геройски отдашь свою плоть на сожжение,

Но если любви нет, любви, благодарного солнышка,

То пользы в поступках твоих нет ни капли, ни зернышка.

Любовь долготерпит, благим милосердьем увенчана,

Не мстит и не лжет, а несет с собой помыслы чистые.

И зла не желает, и в правде своей не изменчива,

И славно вершит Богом данный путь праведный к истине.

Есть в мире три вечных огня, три судьбы, три дыхания:

Надежда земная, и вера святая и ясная,

И та, у которой любви есть великое звание, Она всех превыше — любовь, бесконечно прекрасная.

Любовь что живая вода, ты ею золу окропи.

И даже зола запылает, как жаркий вселенский костер.

Любовь — это суть бытия. В темницу ее заточи —

И мир в тот же миг потускнеет, а может, и вовсе умрет.

Любовь что душа. А душа — у каждого есть на Земле.

Поэтому каждый достоин великого права любить.

Просят еще прочитать про собак.

У нас в доме всегда было много собак. Пять…

Это прекрасно.

Сейчас у нас две. Сейчас у нас Лизонька и Пуся. И три кошки. Они замечательные. Это члены семьи. И когда вот была вот эта самая дискуссия, по поводу хантеров там, что надо их убивать, это самое и прочее. И оживились те, у которых вот эта ненависть, вот эта жажда крови. Они прикрываются красивыми фразами, говорят о каких-то частных… да, случаи бывают. Случаи бывают со всеми. И кирпич падает…

Ну, естественно.

…и лодки тонут, все что угодно. А это я написал – стихотворение называется «У погоста. Монолог собаки».

Как нежданно, добрый мой хозяин,

Ты покинул наш уютный дом.

Где в вечернем полутемном зале

Грелись у камина мы вдвоем.

На огонь задумчиво и долго

Ты смотрел и угольки мешал.

Гладил мою рыженькую холку

И на ушко тихо мне шептал:

«Ты, моя подруга, зря не лаешь,

От вражды мы оба далеки.

Ты мое дыханье понимаешь,

И меня спасаешь от тоски».

Ты ушел, единственный на свете,

Двери за собой не затворив.

И меня сварливые соседи

Выгнали, вернуться запретив.

Я бежала через все преграды,

И другой не надо мне награды,

Только быть с тобою и любить.

Сквозь чугунную прошла к тебе ограду,

Чтоб с тобой молчать и говорить.

Нас казнят, хвосты срезают, уши,

Слезы затуманили мой взор.

Петлями железными нас душат,

Душат наших братьев и сестер.

Видела, как с гоготом и свистом

Жизней Божьих тварей не щадят.

Как за лапы юные садисты

Тащат окровавленных щенят.

Словно потерявшие игрушки,

Плачут малыши в яслях своих.

Умирают в ужасе старушке,

Видя, как казнят любимых их.

Люди преступленье совершают

Тем, что, в исступлении своем —

Стыд, позор — кормить не разрешают

Тех, кто потерял свой отчий дом.

Ближе, ближе бесовское время,

И под прицелом вера и любовь.

И рычит догхантерское племя,

Братьев наших меньших чуя кровь.

Подо мною хлад твоей могилы.

Спи спокойно, друг любимый мой.

Господи, последние дай силы,

Палачи идут сюда, за мной.

Пулями, железом и картечью

Зло и грех ведут неправый бой.

Над страной моей нечеловечий,

Горестный стоит собачий вой.

Я же хотел, если мы заканчиваем, то хочу прочитать…

Прочитайте, пожалуйста.

Прочитать Молитву ко Господу о нашей России.

Спаси, Господь, Отчизну нашу от невзгод,

Пошли ей радость и святую благодать.

Мы будем день за днем, в любое время года

Молить Тебя и ежечасно повторять:

Да будет свят и неприступен русский берег,

Да будет в мире и спокойствии страна.

Да будет Русь сильна в любви своей и вере,

Да будет Русь великой памяти верна.

Пусть вдохновенным будет всех народов братство,

Да не прольется ни на миг людская кровь.

Да будет мудр и справедлив единый пастырь,

Да будет царствовать в сердцах людских любовь.

Спаси, Господь, от злобных недругов Россию,

Раздор вносящих и смятение в умы.

Да будут козни всех врагов ее бессильны,

Да будут немощны пред Богом силы тьмы.

Пошли, Господь, на ниву русскую таланты,

Добро творящих правдолюбцев, мастеров.

Кто учит опытом своим жизнеукладным

Долготерпению своих учеников.

Пошли народу светлый разум, Боже правый.

Пусть будет жизнь людей достойна и чиста.

Да будет Русь богохранимою державой,

С двуглавой славой православья и Христа.

Владыка мира, стань опорой государства,

И души нашего народа не покинь.

Позволь войти ему в чертог святого Царства,

И верой, правдою служить Тебе. Аминь.

Аминь. Но еще финал у нас.

Вот я хочу вам предложить такую ситуацию. Представьте, что к вам приходит какой-нибудь уважаемый продюсер и говорит: «Илья Рахмиэлевич, вот хочу взять ваши стихи, взять молодого, популярного очень исполнителя, для вот такой подростковой, допустим, аудитории, чуть постарше, сделать такую музыкальную композицию непременно с использованием искусственного интеллекта. И мы даже не будем это скрывать, а, наоборот, скажем, что вот, эта композиция сделана с помощью компьютерной программы, это очень всем понравится и так далее. И вот станете еще более популярным вот в молодежной этой такой подростковой среде». «Согласиться нельзя отказаться» — где вы поставите знак? препинания.

Я вам скажу: согласиться. Знаете, почему?

Опять удивили, Илья Рахмиэлевич.

Потому что интеллект… У меня уже опыт есть. Позвонил мой приятель и говорит: «Вот, ну напиши нам, напиши, вот наше хозяйство, как другу». Я говорю: «А какой композитор? Он говорит: «Какой композитор: этот дорогой, этот бездарный, этот…»

(Смеется.) Этот дорогой и бездарный.

«Вот, знаешь, мы тебе пришлем». И он мне присылает четыре варианта музыки. Я говорю: «Кто композитор?» Он говорит: «Искусственный интеллект». И я выбираю второй вариант. Очень приличная музыка. Пишу стихи. Записана сейчас, ну потрясающая песня получилась. А искусственный интеллект стихи-то хорошие написать не может. Он может трафарет, он может, зная, ямб, хорей и прочее, и прочее, написать средние крепкие стихи. Но выдающиеся, которые идут отсюда… Музыка — да, это мелодия. Да, какой ресурс: аранжировка, ноты, инструменты, голос. И певец может получиться замечательный. А вот поэзию-то искусственный интеллект, настоящую, большую, не может создать, не может.

Не может выдохнуть.

Не может выдохнуть. И вдохнуть. А если вдохнет — подавится. (Смеются.) Вот такой ответ.

Спасибо огромное. Это был Илья Резник. А мы продолжим писать «парсуны» наших современников через одну неделю.