Что сказал Сталин, когда увидел мертвого Ленина
Смерть вождя мирового пролетариата 21 января 1924 года не только завершила целую эпоху, но и запустила сложный механизм борьбы за власть, скрытый от глаз современников плотной завесой партийной дипломатии. Поведение Иосифа Сталина в те январские дни до сих пор вызывает споры историков. Одни видят в нем искреннее горе, другие — холодный расчет политика, получившего, наконец, свободу рук. Что же происходило в Горках в день смерти Ленина и кто на самом деле первым узнал скорбную весть?
Новость, которую пришлось делить
Вопреки позднейшей официальной версии, Сталин не был ни свидетелем кончины Ленина, ни даже первым, кому сообщили о ней. Как отмечает историк Николай Зенькович в книге «Вожди и сподвижники», ключевым свидетелем последних часов Ильича стал Николай Бухарин. В конце января 1924 года Бухарин находился в Горках на лечении, где также присутствовал видный партийный деятель Владимир Сорин.
21 января Сорин сообщил Бухарину, что в усадьбу срочно затребовали камфару — верный признак того, что агония вождя близка к завершению. Бухарин поспешил в Большой дом, откуда уже не вернулся. Позже Сорин был репрессирован, а факт присутствия Бухарина у постели умирающего Ленина тщательно скрыли из официальных биографий.
В Москве же раньше всех, и тоже раньше Сталина, известие получил Григорий Зиновьев. Сестра Ленина, Мария Ильинична, позвонила ему по прямой связи сразу после остановки сердца брата. Однако для истории и для народной памяти было решено создать иную картину. В «Отчете комиссии ЦИК СССР по увековечению памяти В. И. Ульянова (Ленина)» зафиксировали согласованную версию: «Первое известие о смерти В. И. Ленина было получено в Москве тт. Сталиным и Зиновьевым в 7 часов вечера того же дня». Так Сталин оказался в числе первых скорбящих официально, хотя фактически новость застала его позже.
В Горках: взгляд, жест и поцелуй
Через два с половиной часа после получения известия Сталин вместе с Зиновьевым, Калининым и Томским выехал в Горки на аэросанях. По воспоминаниям управляющего делами Совнаркома Владимира Бонч-Бруевича, Сталин шел впереди всей процессии к дому необычно — грузно, тяжело, но решительно. Правая рука была заложена за борт куртки, при каждом шаге он подавал вперед то правое, то левое плечо.
Увидев тело Ленина, Сталин не изменил походки. Он медленно обходил усопшего, повторяя: «Да, да, вот оно что… Вот оно что…». Бонч-Бруевич, внимательно наблюдавший за ним, позднее заметил: Сталин кружил вокруг покойного так, словно хотел удостовериться, что работа смерти «непоправима, неизменна».
Остальные члены делегации молчали и вскоре вышли. Но Сталин внезапно вернулся к телу. «Прощай, прощай, Владимир Ильич!» — произнес он и, обхватив голову Ленина, прижал её к себе. Несколько раз поцеловав вождя в щеки и лоб, он резко отошел, «словно отрубил прошлое от настоящего».
Этот порыв — то ли искренняя эмоция, то ли хорошо сыгранная сцена — стал одним из самых запоминающихся эпизодов прощания.
Политический контекст: ожидание и расстановка сил
К моменту смерти Ленина его тяжелая болезнь длилась уже несколько лет. Параличи, нарушения речи, знаменитые «письма к съезду», продиктованные в декабре 1922 — марте 1923 года, — все говорило о том, что уход вождя неизбежен. В партии, разумеется, задолго до января 1924 года обсуждали сценарии будущего.
Историк Рой Медведев в книге «К суду истории. О Сталине и сталинизме» указывает, что уже осенью 1923 года, когда многие руководители отдыхали в Кисловодске, состоялось неформальное совещание. Ключевой темой было беспокойство по поводу усиления власти Сталина и необходимость укрепления коллективного руководства. Сестра Ленина, Мария Ульянова, позже подтверждала: брат ценил Сталина как практика, но настаивал на его смещении с поста генсека из-за «особенностей и замашек».
Лев Троцкий, главный оппонент Сталина в те годы, писал еще жестче: «Сталин не мог более сомневаться, что возвращение Ленина к работе означало бы для генерального секретаря политическую смерть. И наоборот: только смерть Ленина могла расчистить перед Сталиным дорогу…».
Тень подозрения
Подобные высказывания, а также странное, по мнению некоторых современников, поведение Сталина у тела, породили позже устойчивую конспирологическую версию о его причастности к смерти вождя. Мол, Сталин мог торопить события, чтобы устранить политическое препятствие.
Однако, несмотря на эмоциональность этих догадок, историческая наука не располагает ни одним документальным подтверждением версии об отравлении или ином насильственном вмешательстве. Медицинские заключения, воспоминания врачей и хронология болезни Ленина не дают оснований для подобных обвинений.
Смерть Ленина стала для Сталина не отправной точкой его восхождения, а скорее моментом истины. Он уже обладал значительной властью, и кончина вождя действительно расчищала ему путь, но расчищала естественным образом. В его поведении в Горках, описанном очевидцами, можно увидеть и политика, осознающего открывающиеся перспективы, и человека, который прощается не просто с соратником, а с символом эпохи, к которой отныне предстоит писать продолжение самому.