Татьяна Банникова: «Самое интересное в любом творчестве – это исследование жизни»

№22 (6423) от 27 марта 2026

В первый день Великого поста похоронили Татьяну Ивановну Банникову. Ей было 79 лет. Гляжу на даты рождения и смерти возле свежей могилы на Успенском кладбище и корю себя за то, что ничего не написал о коллеге в год её 75-летнего юбилея.

Уже лет десять Татьяна Ивановна не работала в «Рязанских ведомостях». Уйдя из газеты, с головой окунулась в писательский труд. Начали издаваться её книги, пошли публикации в литературных альманахах. Как-то выпала из поля зрения юбилейная дата, а Татьяна Ивановна о ней не напомнила, человеком она была всю жизнь скромным и никогда не занималась тем, чтобы создавать вокруг себя информационные поводы. Настоящий журналист – он ведь не про это. Суть его профессии – внимание к другим людям, их насущным заботам.

В журналистику студентка Таня Банникова пришла на втором курсе рязанского пединститута. До поступления на литфак манила её романтика геологов. Не было для нее более поэтичной фразы, чем строки Евгения Маркина «За дальними отрогами, где ёлки над пламенем костра сомкнули круг, уснули бородатые геологи, разведчики непознанных наук».

Чтобы испытать себя, записалась в секцию парашютистов, но уже перед самым прыжком врач, измерив давление, уберёг её от этой затеи. Грусть не покидала студентку весь первый курс. Не представляла она себя у доски с указкой в школьном классе, как ни старалась. Хотела уже бросать институт, но первые опыты сотрудничества со студенческой многотиражкой окрылили. А когда свои первые заметки она увидела в «Приокской правде», тут уж сомнения отпали окончательно – только журналистика, и никаких других вариантов. Стало легче на душе, как-то сразу органично вплелись в её жизнь углубленное изучение литературы и русского языка. Без этих знаний разве можно стать хорошим газетчиком?

Но и в журналистике найти себя бывает непросто. Банникова быстро почувствовала, что информация – не её жанр. Интересно ей было писать о людях и через них показывать окружающий мир со всеми его радостями и заботами. Тяжёлый хлеб. Здесь нельзя работать по шаблону. Здесь не отделаешься общими округлыми фразами. Не спрячешься за речами выступающих. Очерк требует интересной фактуры, индивидуальности стиля, авторской позиции. Короче говоря, он требует умения думать и писать. И вот так тяжело, но уверенно, с пониманием смысла своего труда, Татьяна Ивановна работала в «Рязанском комсомольце», «Приокской правде» и «Рязанских ведомостях» чуть ли не полвека. Но мне кажется, что полное счастье творчества пришло к ней в последнее десятилетие, когда она была уже на пенсии и открылась возможность заниматься литературным трудом.

Когда она заходила ко мне в кабинет, то всегда казалось, что пришёл близкий родственник. Даже тени профессионального превосходства не проскальзывало в её поведении и словах, хотя она имела на это право, заслуженное блестящими публикациями. А какие редкие, даже по тем временам, это были жанры: статья, очерк-размышление, эссе, лирический этюд на нравственные темы! Однажды я попросил свою дорогую коллегу, как это ни банально звучит, поделиться секретами мастерства. Мне было интересно всё: как она собирает материал, как готовится его писать, как преодолевает страх и сопротивление первой фразы. И что делает, когда не пишется – состояние, знакомое каждому уважающему себя профессионалу и абсолютно незнакомое графоману. Не поленился: записал тот разговор со всеми подробностями. Лет пятнадцать пролежала эта запись в моем компьютере. Чуть было не затерялась в груде файлов. Спохватился, нашёл, извлек из недр жёсткого диска. А теперь хочу предложить выдержки вам. Может быть, с помощью этих заметок мы лучше узнаем Татьяну Банникову. Ведь часто нам только кажется, что мы знаем другого человека. А на самом деле мы не знаем даже самих себя. Вот я и спросил:

– Татьяна Ивановна, с чего вы обычно начинаете беседу?

– Чтобы расположить собеседника, я начинаю задавать несущественные вопросы или обсуждать посторонние темы. Начинаю с мелочей, чтобы войти с человеком в контакт, если плохо его знаю. Правда, потом испытываешь трудности, чтобы перейти к основному предмету разговора. Но если я хорошо знаю человека, то сразу начинаю с главного, с темы обсуждения.

Мне понравилось, как однажды сказал Виталий Третьяков: «Я как ведущий должен задавать глупые вопросы». Когда я была молодая, то стеснялась показывать того, чего не знаю. А мой коллега по «Приокской правде» Геннадий Карпушкин мне говорил: «Пока ты молодая, спрашивай обо всём». Но тогда я как раз стеснялась. А сейчас никакого стеснения не испытываю и очень глупые вопросы иногда задаю.

К интервью, конечно же, надо готовиться. Но я часто иду беседовать с человеком и при этом совершенно не в теме. Тут есть определённое преимущество. То, что тебя сразу цепляет в разговоре, и будет интересно читателю. Первая мгновенная реакция бывает часто самой верной. А если ты долго изу­чаешь вопрос, то смотришь как бы сквозь очки, предварительно отбрасывая очевидные для себя вещи. А для читателя они как раз неочевидные.

Не стесняюсь пользоваться приёмом, когда часть высказывания собеседника потом оформляется как вопрос корреспондента. Это помогает поддерживать основную линию беседы и её развивать. У читателя может сложиться впечатление, что я информированный журналист. Ну что ж, это приятно.

По опыту знаю, что особенно много уточняющих вопросов надо задавать чиновникам, потому что они часто скользят по поверхности, используют гладкие, прилизанные и очень поверхностные фразы, а что в глубине – непонятно. И если не насытить интервью подробностями, то всё это обнаружится в момент написания.

Вспоминаю беседу Виталия Третьякова с политиками. Шёл разговор о постмодернизме в политике. И он уточнил: «Постмодернизм – это когда Горбачев дал свободу, а его за это коленкой под зад?» То есть он вывел этих философов на простую жизненную платформу. И Третьяков как-то обмолвился, что как ведущий он обязан задавать простые и всем понятные вопросы. Я это давно поняла и взяла на вооружение.

– А когда, в какой момент к вам приходит понимание, что вы «созрели» для материала и готовы приняться за его написание?

– Мы сидели в одном кабинете с Володей Захаровым, наши столы стояли рядом. Володя вернется с задания, сядет за стол и целый день смотрит в окно, теребит ручку. Лист совершенно чистый. На следующий день он садится и пишет текст от начала до конца, без помарок. Это один подход. То есть у человека сначала вся концепция складывается в голове, а насыщение подробностями идет уже потом, когда текст пишется.

Я сажусь писать сразу. И бывает так, что на второй день прихожу в ужас от написанного. Появляется ощущение, что я запуталась в материале. Но шаг за шагом начинает вырисовываться тропиночка. В первый день идёт «замес». Я замешиваю факты и наблюдения в общем котле. На второй день вытаскиваю детали и смотрю, куда их можно пристроить. Третий день – самый приятный, я пишу, получая удовольствие от движения мысли, которая уже нигде не стопорится.

От Галины Петровны Черновой, с которой я много лет проработала в «Приокской», я взяла такой прием: прописывание мыслей на отдельном листке. Обязательно нужно, чтобы листок был задрипанный, на который не жалко вылить поток слов, зачастую ещё никак не связанных между собой. Это черновые наброски.

Для меня важно начало, это камертон. Иногда приедешь из командировки, и уже знаешь, как писать. Но начинаешь первую страницу, вторую… Что-то не пишется. Не выходит материал. Какой-то он чужеродный, не мой. Значит, не поймала ещё свою ноту. Если в этом состоянии пытаться давить на текст, то можно почувствовать быстрое опустошение и потерю интереса. Тогда возвращаешься к началу. И понимаешь, что нужен камертон. Какие-то более тёплые строки. Моим должно быть начало. Виталий Панкратов, коллега по «Приокской правде», мне говорил: «Ну, Таня, давай своё, с надрывом…»

Пишу я очень трудно, сказывается самоедство. Иногда пишешь, удерживая в поле зрения идею, а материал не идёт. Тут может быть следующая причина. В процессе переработки всей информации нередко понимаешь, что истина совсем не та, которую ты для себя вывел, а совершенно другая.

Мне кто-то из опытных журналистов говорил: читатель должен прочитать вашу статью и не сразу перейти к другой, а хотя бы полминуточки посидеть и подумать. Немного задержаться. Но это, наверное, дается только мастерам.

– Если материал не пишется, вы его откладываете?

– Иногда полезнее бывает начать сначала. Опять войти в материал и разогнаться, чем упорно продолжать с того места, где мысль застопорилась.

Есть журналисты, которые могут писать материал фрагментами, а потом их составлять, монтировать. Сначала могут написать конец, потом середину. Я всегда пишу с «головы».

Было у меня время, когда казалось, что в профессии ничего не получается, и я надумала увольняться. Тут пришло письмо в редакцию: потерялась серая лошадь. И я поехала её искать. В конце концов, нашли её вместе с милиционером. Её мальчишки привязали, издевались над ней. Материал получился о жестокости. Но как же тяжело он мне давался! Я никак не могла за него взяться. И мой муж, актер театра драмы, который прекрасно пел, танцевал и играл на гитаре, но вообще не мог связно излагать свои мысли на бумаге, сказал повелительно: «Садись!» И стал мне диктовать. Конечно, вышло совсем скверно, плохо. И, кажется, после этого я пошла к редактору увольняться. А редактор, Анатолий Сергеевич Прокофьев, по-доброму взглянув на меня, сказал: «Ну ладно, два месяца ругать не будем». И я осталась работать в газете.

Раньше в редакции были дружеские отношения. Видит Александр Гаврилович Царёв, что у меня материал не идёт, а сроки поджимают, и говорит: «Давай, Татьяна, я сейчас всё подправлю, ты только мне скажи, что и как там было».

У меня всегда интерес к деталям. Это, с одной стороны, хорошо, а с другой – не очень. Плохо было на первых порах. Когда ещё нет журналистского опыта, а ты начинаешь в производственную тематику внедрять человеческие детали, и они выглядят чужеродными. Но оживить материал всегда хотелось. Молодые журналисты моего времени думали о том, что когда-нибудь станут писателями, такая мечта была у них высокая.

Помню, я писала о пропагандистах. Ну что, казалось бы, интересного можно написать о человеке, который ведет политзанятия? А мне удавалось. И Лёня Соколов, под началом которого я работала в отделе пропаганды, меня даже хвалил. Я часто использовала деталь. Деталь хороша тем, что она позволяет раскрыть тему через человека. Скажу больше: иногда ради детали пишется весь материал. Начинаешь писать, держа в голове эту подробность, откладывая её как самое вкусное. И это приближение к детали, её предвкушение, само по себе захватывает.

Почему меня взяли работать в серьёзную газету «Приокская правда», куда устроиться было нелегко даже маститым журналистам?

Меня послали писать о работе райкома комсомола. В те времена умение написать о стиле работы комсомольской или партийной организации – это был высший пилотаж. Но что делать, если комсомольскую работу толком не знаешь? Меня подготовил к командировке в Старожиловский райком Олег Севергин, легендарный редактор. Я три дня жила в райцентре. Собирала детали. До сих пор помню, как описывала молодого пропагандиста. Вот идёт Валя из дома в райком, и пока она переходит центральную площадь, у неё в голове вертится рой мыслей. Когда плана работы нет, приходится от одного дела перескакивать к другому. И далее я переходила к размышлениям о буднях райкома. То есть не просто был упрёк: нет плана работы. Я подала проблему через человека, через внутреннюю жизнь этой женщины. Она думает о деле, но мешает отсутствие организации труда. И редактор на планёрке сказал: надо же, какая молодец Таня Банникова, она даже партийную работу подает через человека. Тогда это ценилось.

Перед беседой обязательно пишу вопросы. Составляю приблизительную схему материала. Часто схема после беседы рассыпается. И не надо её пытаться сохранить, быть рабом этой схемы. Нужно отталкиваться от реальной жизни, а не от умозрительных представлений о ней. Мне кажется, что самое интересное в любом творчестве – это исследование жизни.

Мы попили чай, и Татьяна Ивановна отправилась на встречу – собирать очередной материал для очерка. Теперь её с нами нет. И остаётся чувство, что таких материалов, какие писала она, мы не увидим в обозримом будущем. Журналистика меняется, молодые кадры будут всё чаще прибегать к услугам Ивана Ивановича (так окрестили искусственный интеллект), не успев выработать собственный стиль. Этот процесс неизбежен. Уже сейчас скорость написания порой ценится (и в материальном смысле тоже) куда больше авторского слова. В малобюджетных изданиях, где сотрудников осталось совсем мало, никто не предоставит корреспонденту такой роскоши, как возможность три дня находиться в командировке, а потом ещё три дня писать очерк, искать свой камертон.

Но когда-нибудь мы пресытимся гладкими текстами, скользящими по поверхности, заглянем в подшивки старых газет и вернемся к собственной душе. Потому что без души жизнь теряет всякий смысл. Муки творчества снова будут восприниматься нами как радость и как истинное наше предназначение.

Димитрий Соколов
Фото автора