«Странный» Орёл: заметки после юбилея Николая Лескова
16 февраля исполнилось 195 лет со дня рождения Николая Семёновича Лескова. Не юбилей, но дата, не лишённая приятной округлости.
Программа «торжеств» по этому поводу включала два мероприятия: в тот день в выставочном зале музея И.С. Тургенева открылась выставка из фондовой же коллекции музея И.С. Тургенева «История Левши, русского оружейника, и как он хотел перехитрить англичан». А на следующий день – уже в лектории Орловского объединенного государственного литературного музея И.С. Тургенева – прошёл торжественный юбилейный вечер «Слово о Лескове».
Тот факт, что в музейной информации о чествовании Николая Семёновича его фамилия встречается один раз, а фамилия «Тургенев» – трижды, объясняется просто: в этом году Орёл «празднует» ещё один юбилей – десятилетие со дня закрытия Музея Лескова на ремонт.
Неприкаянный
Ладно, не буду по этому поводу злобствовать. О затянувшемся ремонте здания, в котором расположена лесковская экспозиция, написано много. Очень много. И, как видим, ни к чему гневные заметки не привели. Искусство печатного слова с некоторых пор утратило свою волшебную силу. (Хотя искренне не понимаю, что мешает отремонтировать невеликое строение. Будь оно подлинным домом, в котором Лесков жил до восьми своих мальчишеских лет – тогда мне понятно: каждая аутентичная доска имела бы историческую ценность, и усердия требовались бы не ремонтные, а реставрационные, со всеми вытекающими отсюда капиталовложениями. Но – нет, ТОТ дом в 1850 году сгорел во время городского пожара, а в 1870-х годах НА ЕГО МЕСТЕ был построен новый особняк, никакого отношения к семейству Лесковых не имевший. Он и стал впоследствии музеем Н.С. Лескова).
НО!
Даже если бы Музей Лескова ныне был открыт для посетителей, связанные с круглой датой культурные мероприятия всё равно проходили бы в музее Тургенева. В лесковском доме нет ни лектория, ни помещения для экспонирования сменных тематических выставок. Его возможности ограничены сугубо музейной повесткой, каких-либо событий не предполагающей. И потом напомню: Музей Лескова (равно как и музеи Тургенева, Бунина, писателей-орловцев, а также Дом Грановского и Дом Леонида Андреева) является одним из «филиалов» культурологического «холдинга», объединившего все литературные музеи города – Орловского объединенного государственного литературного музея И.С. Тургенева, короче – ОГЛМТ.
От меня, правда, всегда ускользал смысл этой формулировки. «Музей Тургенева» – это музей Тургенева и только Тургенева. А «объединённый литературный музей»… ну, он же ОБЪЕДИНЁННЫЙ, то есть объединивший музеи всех наших писателей! Как он может быть при этом «музеем Тургенева»?
Об особенностях спасения на мелких водах
Напомню: в 2024 году Орёл НЕ отпраздновал сразу два юбилея. Двадцать лет назад в газете «Поколение» вышла моя здоровенная статья «Кризис мифа, или размышления у парадного подъезда». В ней я рассматривал состоятельность понятия «литературный Орёл» в качестве бренда, поскольку город всё активнее ПОЗИЦИОНИРОВАЛ себя (а попросту – утверждал за собой место на полке общероссийского культурологического супермаркета) именно в таком качестве.
Эта статья бурно обсуждалась (и осуждалась) в кругах радетелей орловской культуры. Гнев и возмущение вызвали не столько мои рассуждения, сколько тот факт, что я посмел обозвать святыню «брендом».
Проходит каких-то десять лет, и решение о разработке и регистрации БРЕНДА «Орёл – литературная столица» принимает горсовет. На заседании выступает историк и краевед Виктор Ливцов и сообщает, что брендирование городов – наиболее эффективный инструмент привлечения туристов, что неизбежно влечёт развитие всей инфраструктуры.
События эти послужили поводом для написания ещё одной статьи. Называлась она «Тренди-БРЕНДи» и опубликована была в газете «Орловская искра», где ваш непокорный слуга в ту пору работал.
В этой статье я писал, что стремление закрепить за Орлом титул «литературной столицы» в качестве бренда чересчур самонадеянно. Зарегистрировать можно торговую марку. Но станет ли она со временем раскрученным брендом – зависит от добросовестности производителя и спроса на товар. В нашем случае – от способности Орла исправно служить в качестве литературной столицы России, предоставляя жителям и гостям города полный спектр культурологических услуг столичного уровня. Способен на это город, в котором десять лет не могут отремонтировать небольшой музей? Едва ли.
И вообще, с какой такой радости – «столица»? На основании одной лишь лесковской фразы? Напомню её: «В Орле, в этом странном “прогорелом” городе, который вспоил на своих мелких водах столько русских литераторов, сколько не поставил их на пользу Родины никакой другой русский город…»? Ну так это – гипербола, художественное преувеличение, по факту же – ерунда полная! Тот же Санкт-Петербург в качестве поставщика полезных Родине поэтов и писателей в XIX веке превосходил Орёл по всем позициям.
И даже если допустить, что Николай Семёнович руководствовался таким нелепым показателем, как количество вспоенных литераторов на душу населения, то возникает вопрос: кого считать ОРЛОВСКИМ писателем?
Почему в обойму творцов, объединённую этим словосочетанием, попал, например, Бунин? Родился он в Воронеже, учился в Ельце, впоследствии жил и работал то там, то сям, а в 1920 году эмигрировал во Францию, где и написал бо́льшую часть прославивших его произведений.
Да, было дело: около трёх лет, с 1898-го по 1892 год, Бунин жил в Орле и работал в газете «Орловский вестник». Но разве этого достаточно для того чтобы считать нобелевского лауреата орловским писателем? Неужто всякому побывавшему в Орле человеку автоматически присваивается звание «орловский»? Инфекционная какая-то практика…
С некоторой натяжкой «орловским» можно было бы считать писателя, в качестве литератора состоявшегося именно в нашем городе. Но этому требованию – и то лишь отчасти! – отвечает только Тургенев. Немало своих произведений он создал в Спасском-Лутовинове, но «орловским писателем» Ивана Сергеевича называют лишь в Орле. Для всего Мира он просто писатель, без топонимного прилагательного.
Оставшиеся же представители писательского цеха, угнездившиеся на культурологическом гербе нашего города – Лесков и Андреев, – литературным трудом начали заниматься, уже покинув Орёл. Заметим – покинув навсегда. Ни в Орле, ни в его губернских окрестностях ими не было написано ни одной строчки.
Салат «Столичный»
Самым «орловским» – и по длительности проживания (с рождения и аж до восемнадцатилетнего возраста), и по содержанию творчества – можно считать Лескова. Но и он – при всём своём литературном патриотизме – последний раз посетил Орёл в 1862 году, за три с лишним десятка лет до смерти. Нормально это? Человек, которого мы называет «орловским писателем», за 33 года не нашёл времени и желания навестить родной город! И, полагаю, что причина этого невнимания кроется не в Лескове, а в Орле.
Вообще, на мой взгляд, декларировать устойчивую связь писателя с каким-либо городом – нелепо, а для литератора – обидно! Мы же не называем Пушкина «петербуржским поэтом» (или как было бы правильно – «Михайловским»? «Болдинским»? А Гоголя каким назвать? «Сорочинским» – по месту рождения? Почему-то везде пишут и говорят просто «великий русский поэт Пушкин» или «великий русский писатель Гоголь». В свете этого именно «орловским писателем» следует считать литератора, имеющего право называться таковым лишь в условиях литературных вкусов и потребностей Орла и не более того. Для Орла – да, писатель, а за его пределами – не вполне.
Вообще же, игру в «литературную столицу России» смело можно считать одной из фундаментальных особенностей региональной культуры. Когда в первой половине XX века начали закладывать её представительские основы, нужно было найти что-то, что возвысило бы провинциальный город в державном масштабе. Вот и объявили выходцев из Орла, снискавших мировое признание на ниве литературного труда (контрабандой приплюсовав к ним Бунина), «писателями-орловцами».
И снова «НО»!
Коли уж затеяна постановка некой пьесы, извольте позаботиться о костюмах, декорациях и режиссуре. Одного текста для театрального представления недостаточно. В Орле же… У нас даже не текст пьесы за спектакль пытаются выдать, а лишь её название – «писатели-орловцы».
Откуда взялась и для чего появилась писаная торба, с которой мы теперь носимся, понятно: город испытывает потребность водить вокруг чего-то хороводы…
Я не стану высказывать свои сомнения по поводу выбора этого «чего-то»… Пусть! Так исторически сложилось/ Но раз уж литераторы, имеющие то или иное отношение к Орлу, объявлены смысловым центром местной культуры, будьте последовательны и убедительны! А пока всё это похоже на ресторан, в котором вместо готовых блюд подают бумажки с написанными от руки названиями кушаний.
Простейший пример.
Имя Тургенева зарубежные ценители русской литературы ставят рядом с именами Толстого и Достоевского. И как «литературная столица» этим активом распоряжается? Замечательно распоряжается! Со столичным размахом! С именем и творчеством Ивана Сергеевича связывают что ни попадя. Есть, например, целая сеть магазинов «Бежин луг», есть торт «Муму», конфеты «Муму», ресторан «Муму». «Тургеневскими» названы сыр, пиво, мебельный центр, легкоатлетический забег (!) и многое другое. Имя писателя присвоено Орловскому государственному университету и губернскому академическому театру… Вершина креатива – ТЦ «Малиновая вода».
Бумажки с названиями…
О порядке вещей
Здесь всякий читатель вправе задать справедливый вопрос: «Хорошо, критику мы услышали. А что ты предлагаешь?»
В первую очередь предлагаю отказаться от нелепых и самонадеянных игрищ в литературную столицу России. И даже не потому, что мы «не тянем», а потому, что у настоящей литературы вообще не может быть столицы.
А во-вторых…
Прошу всех сотрудников орловских литературных музеев не воспринимать изложенные ниже мысли как критику их работы. Их задача – хранить в надлежащем порядке то, что есть (чем бы оно ни являлось) и заниматься научными исследованиями. Не ими нынешние музейные экспозиции собирались, не в их бытность формировались традиции иллюстрирования жизни и деятельности великих людей. Фундаментальное обоснование устоявшегося порядка вещей «Так принято» непреложно, как закон физики.
Принято во всём мире в домах-музеях писателей воссоздавать обстановку их быта, значит, и у нас так будет.
Но причём тут писатели? С точки зрения Истории, писатель – не обыватель, занимавший какое-то время некую жилплощадь, а автор литературных произведений. И трудно поверить, что того или иного литератора на творчество вдохновлял комод, секретер или канделябр. И в этом смысле музейные экспозиции абсолютно беспомощны.
Сможет ли поклонник русской классики, ВДРУГ оказавшись в одном из орловских литературных музеев, определить, в музей какого именно писателя он попал? Едва ли!
В Орле нет отдельного музея А.А. Фета, которого мы тоже считаем своим, «орловским». Ну, не сложилось! Зато Афанасий Афанасьевич удостоился персонального зала в музее писателей-орловцев. И что? И ничего. Лавка антикварной мебели. А ведь Фет много ездил, много повидал; в чине поручика пережил Крымскую войну; жил в Москве и Санкт-Петербурге, в Эстонии и Германии; успешно хозяйствовал в уездных своих имениях…
Именно смена впечатлений формирует личность автора; именно калейдоскоп лиц, череда потерь и обретений, причины радостей и печалей, заботы и увлечения вдохновляют на творчество, становятся непременным условием появления того или иного конкретного произведения. Хотите рассказать о Фете посредством музея? Повесьте в посвящённом ему зале полотно с изображением сражения за Севастополь, покажите посетителям кисейное платье – непременно с обожжённым подолом! – какое могла бы носить трагически погибшая возлюбленная поэта Мария Лазич…
В своём имении, в Степановке, Фет выращивал зерновые культуры, запустил проект конного завода, держал коров и овец, птицу, разводил пчёл и рыбу… Ну так пусть в небольшой клетке кудахчет пара живых кур, а поодаль в аквариуме плавает карась! Именно это всё – а вовсе не предметы меблировки! – стало причиной появления гениальных стихов; именно из этого складывалась персональная вселенная поэта…
Тем более что мебель в Фетовском зале к Фету никакого отношения не имеет. Просто типичный для второй половины XIX века интерьер… С таким же успехом этот – да и любой другой в этом литературном паноптикуме – зал можно объявить «лесковским» или «андреевским».
Кстати, о Доме Андреева.
Да, это подлинный дом семьи писателя. И снова в помещениях его – одна только мебель и прочие предметы обстановки!.. И это – при ярчайшей биографии писателя. Сколько всего в его жизни случилось! Испытание силы воли в отрочестве – лёжа между рельсов под несущимся паровозом, запойное пьянство в студенческие годы, неудавшаяся попытка самоубийства из-за несчастной любви… Как ярко и как наглядно всё это можно было бы проиллюстрировать! Предъявить публике рассказ о творце, о писателе. А сейчас это просто музей мещанского быта второй половины XIX века…
На посвящённой музею Бунина страничке официального сайта ОГЛМТ написано следующее: «В музее экспонируются личные вещи Ивана Алексеевича: пробковый шлем, в котором он путешествовал по странам Востока и Цейлону, его ручка, чернильница, мундштук, курительная трубка, табакерка, портфель».
Невольно вспоминается из Довлатова: «Лениздат напечатал книгу о войне. Под одной из фотоиллюстраций значилось: “Личные вещи партизана Боснюка. Пуля из его черепа, а также гвоздь, которым он ранил фашиста…”
Широко жил партизан Боснюк!».
Что я – как посетитель этого музея – должен чувствовать при виде чернильницы Бунина или его мундштука? Какие мысли должны посетить меня после того, как я насмотрюсь на оные артефакты? Вот, мол, если бы не эта чернильница, то не были бы созданы великие произведения автора? Должен ли я благоговеть при виде пробкового шлема, укрывавшего гениальную голову от цейлонского солнца?
Единственный
А теперь вернёмся к Лескову. Единственному, на мой взгляд, представителю писательской «обоймы», которым Орёл может по праву гордиться как СВОИМ, поскольку лишь он один на протяжении многих лет в своём творчестве… ну не воспевал, конечно, но описывал – с любовью, болью и пониманием – орловскую землю.
О том, что Музей Лескова в Орле – единственный в мире, принято говорить с гордостью, хотя на самом деле сей факт свидетельствует лишь о не слишком широкой популярности Николая Семёновича. Подчёркиваю: я говорю не о подлинном достоинстве его произведений, а о степени «раскрученности» литературного бренда «Лесков». Так исторически сложилось.
Ценители русской литературы на Западе с ходу назовут двух авторов: Толстого и Достоевского. Некоторые вспомнят Чехова. Кто-то – Тургенева. Творчество Лескова за пределами России лежит в сфере интересов профессиональных литературоведов, что неудивительно: упомянутые выше «глыбы» поднимали вечные темы, актуальные во все времена и для всех наций – война и мир, отцы и дети и т.п. Лесков – писатель «ламповый», крафтовый, если хотите. Совесть не бывает универсальной, не подлежит распространению по подписке. «Левшу» трудно понять и тем более оценить, если ты не живёшь в России. И не случайно произведения Николая Семёновича практически не экранизируются за рубежом.
Немного статистики.
Список созданных зарубежными кинематографистами фильмов по произведениям Тургенева насчитывает 56 (!) позиций. Первый из них – французская лента «Лейтенант Ергунов» – увидел свет в 1910 году. Последний – японская картина «Моя первая любовь» – был представлен зрителям в 2013-м.
Лескова за пределами нашей страны экранизировали один-единственный раз. В 1962 году это сделал польский режиссёр Анджей Вайда, взяв за основу повесть «Леди Макбет Мценского уезда». При этом, понимая, что «Мценский уезд» для западного зрителя – пустой звук, он изменил место действия на более «кинематографичное». Фильм в итоге называется «Сибирская леди Макбет».
Прозу приписанных к Орлу «мэтров» можно уподобить монументальной архитектуре. Рассказы и повести Лескова сродни деревянному зодчеству. И именно поэтому он – наш. Поэтому дорог. За это мы и любим его.
И очень жаль, что в последнее время созвучной реалиям сделалась сатирическая, «фельетонная» сторона его творчества, а литературные переживания, вызванные наблюдениями за душой и характером, хроники страстей человеческих – и потому человечных – отошли на второй план. Надеюсь, до поры. Лескову даже с мемориальной доской на собственном музее не повезло. Скульптурный портрет писателя, венчающий табличку с цитатой, сбоку напоминает змею с человеческой головой. Коллаж и фото автора.