В.М. Круглова. Записки старой нарвитянки
Продолжение. Начало здесь.
Где-то я прочла, что в Усть-Нарове был лагерь, где содержались евреи. Лагеря как такового там не было. Их откуда-то привезли или пригнали и разместили в помещении бывшей водолечебницы Круге и еще на одной даче по улице Вабадусе. Но они были там очень короткое время, может быть, неделю. Они появлялись, как тени, и исчезали, как тени. У меня всегда было такое чувство, что их кости покоятся где-то недалеко от Усть-Наровы.
В феврале сорок четвертого года нас выгнали из дома. Дом сожгли. Год мы прожили в Лянемаа, где Алексей Иванович работал участковым врачом, обслуживал очень большой район. Это был тихий угол, где нас встретили очень хорошо, а главное, мы были сыты.
Уже летом сорок пятого года Алексей Иванович возвращается в Нарву и начинает работать. В октябре перебираюсь сюда и я с дочерью и матерью. От Нарвы остались одни развалины. С вокзала видны только стены ратуши. Окрестные хутора сожжены. По рынку ходят люди и продают с ладони ломти хлеба. Согнанные из выжженных деревень люди России и Эстонии селятся в подвалах разрушенных домов, землянках.
Алексей Иванович с головой уходит в работу врача. Иногда на его одежде я обнаруживаю вошь. Люди со своими бедами приходят к нам домой, несут больных детей.
Постепенно налаживается жизнь. И как только в Усть– Нарове открывается медицинский пункт, Алексей Иванович просит назначить его туда врачом. Там он и проработал до самой смерти в 65-м году.
К своей работе врача он относился согласно той клятве Гиппократа, которую дал при окончании университета. Он шел всегда и во всякое время туда, где нужна была его помощь, и делал все, как мог и умел. Разбудить его ночью и позвать на помощь мог каждый. Я часто сердилась. Он только вернется и ляжет, как его будят вновь. «Он только что лег, – говорю, – вызывайте скорую!» – «Ну, пожалуйста, попросите Алексея Ивановича!» – а он уже стоит за моей спиной, готовый идти.
Я пишу сейчас и думаю, что, может быть, кто-то просто усмехнется, но ведь было и такое. Когда зимой заносило снегом дорогу на Устье, а снегочистилок было мало, он вставал утром рано и шел пешком в Усть-Нарову. Иначе он не мог, его там ждали.
Я пишу сейчас и думаю, что, может быть, кто-то просто усмехнется, но ведь было и такое. Когда зимой заносило снегом дорогу на Устье, а снегочистилок было мало, он вставал утром рано и шел пешком в Усть-Нарову. Иначе он не мог, его там ждали.
К лекарствам он относился очень настороженно, особенно, если дело касалось здоровья детей. Он всегда помнил завет: «Не навреди». Большое значение придавал закалке. Наш сынишка с пятилетнего возраста все лето бегал с утра и до вечера в одних трусах и сандалиях.
Его рабочий день начинался с купания. В проруби он не купался, но начинал эту процедуру, как только открывались воды, и до поздней осени, когда кромка воды покрывалась уже льдом. Помню, во время войны присоединился к купанию настоятель Владимирской церкви отец Саковенин. Алексей Иванович надевал халат, на ноги деревянные колодки, чтобы не порезать об лед ноги, и они оба шли к морю. Отец Саковенин не стриг волос, и они спускались у него по спине. Поздней осенью, когда уже был первый морозец, отец Саковенин возвращался, как Дед Мороз, так как волосы свисали сосульками.
До конца своей жизни Алексей Иванович оставался верен своим принципам. Любовь к церкви, к церковному пению он пронес через всю жизнь. Церковное пение и книги в последние годы были тем, что восполняло его духовные потребности.
И еще он умел слушать. Люди останавливали его на улице и говорили о своих бедах, и он знал, что их надо выслушать, знал, что человеку необходимо иногда «излить душу».
Теперь немного мистики. Как-то, вероятно, года за два до его смерти, мы гуляли с ним по лесу и зашли на Усть– Наровское кладбище. Он хотел навестить могилу профессора Тартуского университета Тютмурова. Мы шли между могил по песчаным дюнам, покрытым сосновой хвоей, и вдруг я увидела среди песка площадку ярко-зеленого газона. Это было так неожиданно, что я воскликнула: «Посмотри, какая чудесная площадка!». Хоть я и была на кладбище, мысли о смерти у меня не было никакой. Но он как-то выразительно посмотрел на меня, чему я не придала значения.
Приближался 65-й год. У него стали опухать ноги, и стало трудно ходить. На встрече Нового 65-го года у меня была в последний раз большая, до потолка, рождественская елка. Собрались дети. У нас это был всегда только семейный праздник. Встречали Новый год впятером: мы с мужем, дочь, сын и моя мать.
Наступило пятое января. Утром он сказал мне: ночью ему было так плохо, он думал, что умрет, но теперь хорошо. Мне надо было идти в школу. Я взяла с него слово, что он будет лежать или сидеть в кресле – у постели. Когда я возвращалась домой, меня вдруг охватило безумное чувство страха, я взбежала по лестнице, открыла дверь. Меня спокойно встретила мать. «Слава Богу – все хорошо», – подумала я. Часы показывали девять минут третьего.
В гостях я застала Олю, жену брата Алексея Ивановича, которая приехала со своей пятилетней внучкой, поздравила с Новым годом. «Будем обедать», – сказала я. «А мы только что пили кофе», – ответила Оля. «Ну, тогда и я выпью кофе». «Садись ты теперь на мое место, а я сяду на диван», – произнес Алексей Иванович. Оля рассказывала что-то смешное о встрече Нового года. Мы все рассмеялись. Рассмеялся и он и вдруг замолк. Замолк навсегда. Это случилось в половине третьего дня.
Брат Алексея Ивановича решил с сыном сам вырыть могилу на Усть-Наровском кладбище, где хотел лежать Алексей Иванович. Выбрать место я захотела сама. Стоял мороз. Мы пришли на кладбище. Василий Иванович повел меня на высокую дюну. Небо было пасмурно, в вершинах сосен шумел северный ветер. Я стояла и думала, как холодно ему будет лежать в этой студеной земле. И вдруг из-за туч выглянул солнечный луч и осветил белую поляну внизу, под дюной. «Вот там, – воскликнула я, – там тепло». «Да, – ответил Василий Иванович, – там будут хорошо расти цветы».
После его ухода я почти каждый день посещала кладбище. Помню позднюю осень, ноябрьский пасмурный день. Я купила цветок на его могилу, но что-то задержалась в школе, а жила я в то время с матерью в Нарове. И вот, когда автобус стал приближаться к кладбищу, уже совсем стемнело. Я огляделась, бессознательно ища помощи. И тут я увидела соседа по даче Мяги, который возвращался домой. Я объяснила ему свое желание и не удивилась даже, когда он сразу встал, готовый идти со мной. Он не счел это сумасбродством, ненормальностью, он просто понял меня. Мы пробирались в темноте среди могил, спотыкаясь о корни деревьев. И когда я положила цветок на могилу, то вздохнула с облегчением.
Потом мы пошли домой пешком. И по дороге Мяги произнес слова, которые вызвали у меня слезы. Он сказал: «Да, хороший он был vanamees (старик)». Слово «vanamees» в устах эстонца звучит ласкательно, по-дружески. «Я не знаю, – продолжал он, – кто теперь будет нас лечить!». И я поняла его правильно. Конечно, он знал, что есть много врачей и лучше, чем был Алексей Иванович, но главное было в том – он говорил по-эстонски – для Алексея Ивановича эстонцы были свои люди, он уважал их за трудолюбие и добросовестность и считал своим долгом говорить на их родном языке – ведь больному человеку так важно, чтобы его выслушали и поняли.
Ну вот, кажется, и все. Мое личное отношение к Алексею Ивановичу я хочу закончить строками из молодой Цветаевой:
Я вижу, я чувствую, – чую Вас всюду,
Что ленты от Ваших венков,
Я Вас не забыла и Вас не забуду
Во веки веков.
(Продолжение следует)
The post В.М. Круглова. Записки старой нарвитянки first appeared on gazeta.ee.