105 лет назад родился академик Сахаров

Сегодня исполнилось 105 лет с рождения академика Сахарова - одного из создателей советской водородной бомбы, самого знаменитого правозащитника и гонимого диссидента. Эти две стороны его биографии, на первый взгляд, настолько плохо сочетаются между собой, что у Политбюро на этот счет была своя теория заговора: будто стать диссидентом академика заставила жена, "зверюга в юбке и ставленница империализма", без которой его можно было бы снова посадить ковать ядерный щит. О том, что на самом деле заставило Сахарова бросить сытую жизнь и выбрать ссылку и пытки, - в материале "Газеты.Ru".

Роковая женщина

Андрей Сахаров попал в ядерную программу в 1948 году, очень молодым ученым, когда ему не было и тридцати лет. В первый год работы он сразу же стал изобретателем "слойки" - атомной бомбы особой конструкции, усиленной реакциями термоядерного синтеза. Он же стал одним из нескольких ученых, создавших первую советскую термоядерную бомбу РДС-37.

Молодой ученый-ядерщик с признаками гениальности, создатель советского ядерного щита, да еще и, в отличие от многих коллег, русский по национальности, а не еврей! Советское руководство не могло пройти мимо такой фигуры и не превратить ее в национального героя - и в 1953 году, в 32 года, Сахаров стал академиком.

Спустя 20 лет при упоминании "академика Сахарова" люди вспоминали вовсе не атомную бомбу, хотя от этой части биографии ученый никогда не отрекался. К 1970-м изобретатель "слойки" стал самым известным в стране правозащитником и диссидентом, то есть публичным противником советской власти.

Он никогда не был радикалом и, в отличие от, например, "Народно-трудового Союза", никогда не призывал устаивать в СССР диверсии и восстания. Тем не менее, он был главной головной болью Политбюро. Его фамилия там звучала так же часто и в таком же тоне, как на школьных педсоветах говорят о неисправимых двоечниках и хулиганах. Высшие чины партии разрабатывали против него персональную стратегию и предпринимали индивидуальные меры - такой чести кроме него удостаивался разве что Солженицын.

Как и Солженицына, его бы с удовольствием выслали из страны, если бы не его доскональное знание внутреннего устройства ядерной программы. Поэтому в 1980 году, когда чаша терпения Политбюро переполнилась, академика отправили во внутреннюю ссылку в Горький, где изолировали от правозащитной работы и пытались не дать уморить себя голодом в знак протеста.

Между двумя этими периодами - по сути, разными жизнями - не сразу прослеживается логический переход. Непонятно, как молодой звездный академик с личным водителем, ни в чем не нуждающийся на фоне всеобщей советской нищеты, может превратиться в преследуемого диссидента, которому санитары пытками пропихивают в глотку еду.

У Политбюро на этот счет была своя любимая теория - академика совратила роковая женщина. В 1972 году Сахаров женился на известной правозащитнице Елене Боннэр, дочери расстрелянных при Сталине "врагов народа", посмертно реабилитированных.

В 1985-м, когда Политбюро рассматривало прошение Боннэр разрешить ей выезд за границу для лечения, ее охарактеризовали как "зверюгу в юбке и ставленницу империализма". По общему мнению, ей двигала чистая злоба и ненависть к советскому строю, и председатель КГБ Виктор Чебриков считал, что без нее можно будет вернуть прежнего Сахарова. "Боннэр влияет на него на все 100 процентов. Мы рассчитываем на то, что без нее его поведение может измениться. У него две дочери и один сын от первого брака. Они ведут себя хорошо и могут оказать определенное влияние на отца. Если [после этого] Сахарову дать лабораторию, то он может продолжить работу в области военных исследований", - полагал он.

Такая наивность от главы крупнейшей в мире спецслужбы удивительна, да и диссидентом Сахаров стал задолго до знакомства с Боннэр. Тогда остается правомерным вопрос: что же на самом деле двигало Сахаровым и заставило его выбрать голод и пытки, а не славу и спокойную сытую жизнь?

Смутьян

Сахарова иногда пытаются представить интеллектуалом, который долгие годы жил в "башне из слоновой кости" в изоляции от общества и реалий жизни, где занимался интересной работой, а потом он якобы прозрел и стал бороться за народное счастье. Так, например, это подано в биографическом фильме "Сахаров. Две жизни". Также распространено восприятие Сахарова как социально неловкого "ботаника", который боролся за недостижимый идеал со всей наивностью не понимающего жизнь человека. Этот образ развеивается даже беглым пролистыванием его мемуаров: они отличаются психологизмом и непрерывным анализом чужих эмоций, реакций и перспектив. Даже вспоминая о молодых годах, Сахаров всегда подмечает скорость ответа собеседника, его выражение лица, контекст и внутренние причины, почему человек мог думать так, а не иначе.

Ничто в биографии Сахарова не указывает на то, что когда-то он был пассивным и послушным. Во второй половине 1950-х годов, еще разрабатывая водородные бомбы, академик вовлекся в советскую международную кампанию по запрету ядерных испытаний из-за их отдаленных биологических последствий. Та кампания во многом была трюком и дипломатической уловкой: СССР объявил об одностороннем отказе от испытаний и потребовал того же от Запада. США и Великобритания заявили, что не управляются по свистку из Москвы, после чего СССР испытания продолжил, не совершив за это время никаких реальных действий по отмене на полигонах.

Сахаров, однако, отнесся к этой кампании всерьез и стал требовать от советского руководства хотя бы временного отказа от новых взрывов, сокращения их количества в будущем. В 1963 году был заключен Московский договор о запрете любых ядерных испытаний, кроме подземных, то есть позиция Сахарова стала официальной. Однако его успели запомнить как смутьяна, который лезет куда не просят и говорит, когда не спрашивают.

Такое внимание к долгосрочным последствиям радиационного заражения во многом было связано с любительским интересом Сахарова к биологии. Благодаря этому он еще и узнал, какой вред отечественной науке нанесла "лысенковщина" и связанные с ней гонения на генетику как на лженауку, противоречащую учению Маркса. Лысенко и его товарищей Сахаров ненавидел всей душой, и вскоре у него появился шанс с ними поквитаться.

Летом 1964 года шли выборы новых академиков, и одним из кандидатов был Николай Нуждин - старый соратник Лысенко. Узнав об этом, Сахаров начал вслух возмущаться среди коллег, а когда те спросили, "слабо" ли ему высказать свои соображения публично, он решил выступить с критикой прямо на общем собрании Академии:

"Член-корреспондент Н. И. Нуждин, выдвинутый Отделением биологии для избрания в академики, этим требованиям не удовлетворяет. Вместе с академиком Лысенко он ответствен за позорное отставание советской биологии, в особенности в области современной научной генетики, за распространение и поддержку лженаучных взглядов и авантюризм, за гонение подлинной науки и подлинных ученых, за преследования, шельмование, лишение возможности работать, увольнения — вплоть до арестов и гибели многих ученых".

С точки зрения принятых среди академиков порядков, следующим шагом был бы переход на нецензурную брань с трибуны, так что в ответ Лысенко "рассыпался" воплями с требованиями посадить бунтаря. Президент Академии Мстислав Келдыш же сделал Сахарову дежурное замечание насчет выбора слов и тона, но подчеркнул, что целом тот вправе выступать. В итоге Нуждин не был избран, хотя считался личным протеже Хрущева.

За этим, уже после отставки Хрущева, последовало выступление против брежневской ползучей ресталинизации, когда снова стало нормальным поднимать тосты за вождя и замалчивать репрессии. За этим - критика советской антиизраильской политики.

Ничто из этого не делало Сахарова диссидентом, и практически все его идеи в том или ином виде поддерживали коллеги-академики. Разрыв ученого с советской властью начался позже.

Мятежник

Сам Сахаров в мемуарах писал, что серьезным толчком в сторону диссидентства стала его работа над планированием масштабных стратегических ядерных ударов. Его поражало, что планы по убийству десятков миллионов людей в этих документах излагаются прямо и просто, как шахматные стратегии. Он не был пацифистом, но обсуждение ядерных доктрин навело его на общие размышления о добре и зле и о том, имеет ли он право публично выступать по вопросам общемирового значения. Выходило, что да.

Уде упомянутая ресталинизация еще сильнее подтолкнула его к активизму: шли слухи, что на XXIII съезде партии отменят выводы XX съезда о разоблачении культа личности. Поэтому в 1967 году Сахаров подписал знаменитое письмо 25 деятелей науки и культуры против реабилитации Сталина. Среди других подписавших были коллеги академика по ядерной программе: Лев Арцимович и Игорь Тамм, а также знаменитые физики Петр Капица и Михаил Леонтович. О содержании письма Сахаров потом жалел из-за его "политиканского" духа: авторы называли Сталина не тираном и массовым убийцей, не заслуживающим реабилитации, а неудобной фигурой, реабилитация которой осложнит отношения с зарубежными компартиями.

С этой поры инфоповоды возникали один за другим, и Сахаров вовлекался в общественную деятельность постоянно. Например, он протестовал против принятия новой 190-й статьи УК, запрещающей инакомыслие, а точнее "распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй", - по ней потом и судили диссидентов.

В том же 1967-м Сахаров стал бороться против загрязнения Байкала отходами лесопромышленности. Тогда же он, вероятно, впервые занялся правозащитой: услышал о тяжелом положении в лагере поэта-диссидента Юлия Даниэля и позвонил главе КГБ Юрию Андропову с просьбой исправить это. Политбюро потом будет искать американский - "империалистический" - след в этой стезе академика, но защищать Даниэля его попросил не глава ЦРУ Ричард Хелмс, а коллега-ядерщик Леонтович.

В 1968 году академик написал самиздатовский манифест "Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе". В нем он говорил, что свобода мысли находится под тройным ударом: со стороны отупляющей массовой культуры, мещанской культуры и бюрократической идеологической цензуры.

"Миллионы людей во всем мире стремятся покончить с нищетой, ненавидят угнетение, догматизм и демагогию (и их крайнее выражение — расизм, фашизм, сталинизм и маоизм), верят в прогресс на основе использования в условиях социальной справедливости и интеллектуальной свободы всего положительного опыта, накопленного человечеством", - писал он.

С каждым таким шагом, с каждым новым политзаключенным под его защитой Сахаров все дальше и дальше отходил от советской власти. КГБ и начальство просили его умерить пыл и прекратить буянить, в советских газетах начали выходить статьи с шельмованием академика, но Сахарову на тот момент было уже все равно. Возможно, окончательно нормальное отношение к советской действительности испарилось у него после силового подавления советскими войсками "Пражской весны" в августе 1968-го. Это слишком уж подталкивало к выводу: нет никакого "социалистического мира", в который на тот момент верили многие интеллигенты, есть территория, контролируемая советскими войсками и органами госбезопасности.

Все это в конечном итоге и привело Сахарова в ссылку. Много лет спустя он вспоминал, как в 1971-м, на открытии памятника Курчатову, к нему подошел генерал госбезопасности Николай Павлов, старый коллега по ядерной программе и протеже Берии. Увидев создателя советской водородной бомбы, Павлов сказал: "Желаю вам успеха во всех ваших делах". Академик тогда сильно удивился - ведь чекист не мог не знать, что за дела на тот момент были у физика основными. Это был период между знакомством с "зверюгой в юбке" Боннэр и женитьбой на ней.

Возможно, Павлов просто хотел быть вежливым со старым знакомым и не слишком задумывался над формулировками. Возможно он - подобно Штирлицу, пившему "за нашу победу", - подавал академику тайный сигнал.

Что это значило, Сахаров так и не понял, а спросить не успел. Оба они умерли, не дожив до конца советской власти.