О том, как разоблачал меня Игорь Клямкин
Итак, Игорь Моисеевич отклонил протянутую ему оливковую ветвь. Не согласился, что то, что нас объединяет - уверенность в европейском будущем России, основанная на ее европейском прошлом, - важнее хронологических разногласий. Жаль.
Разве не его слова цитировал я в "Заметках по следам дискуссии" (гл.3): "Если [европейской традиции] в российской истории не было, а было лишь "тысячелетнее рабство" и "ордынство", у нас с вами нет не только прошлого, но и будущего. С нуля в истории ничего не начинается"? И разве не давала мне эта недвусмысленная его тирада основание думать, что мы "свои"? Что на фоне многократно размножившихся в последнее время - по понятным причинам - радикально нигилистических взглядов на прошлое России нам есть смысл объединить усилия? Так мало ведь нас сегодня осталось.
Тем более, думал я, имеет это смысл, что предложенная мной гипотеза "самодержавной государственности", гибрида, как я ее назвал, вполне объясняет и излюбленную Игорем Моисеевичем концепцию о Жалованной грамоте Екатерины как об одной из важнейших вех европеизации России. Остается, собственно, малость - объяснить, откуда взялась эта "самодержавная государственность", этот гибрид, в гуще которого мы живем и сегодня. Я предложил свое объяснение. И полагал, что Игорь Моисеевич либо включиться в его обсуждение, либо, если не согласится с ним, предложит свое объяснение.
Увы, ни слова об этом в его ответе и в помине нет. Вместо обсуждения генезиса и природы гибрида, от которого, я уверен, зависит будущее России (мой прогноз, например, о том, что ожидает нас "после Путина", основан именно на моем представлении о природе гибрида), Игорь Моисеевич принялся вдруг увлеченно уличать меня в разного рода несообразностях, подлавливать на неточностях, одним словом, разоблачать. О том, чего стоят эти "разоблачения" я сейчас на одном, вполне бесспорном примере и покажу. Не могу лишь не сказать сначала, что читателей сбил он, кажется, этой странной своей полемической манерой с толку основательно.
Во всяком случае, первый же комментатор (Эдуард Гурвич) после восторженного восклицания "Блестящий ответ!" тотчас и объяснил, в чем именно видит он "блеск" этого ответа: "Российский профессор... убедительно доказал, что искать в прошлом европейские истоки России, значит обманывать себя". Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Нечаянно причислил Гурвич к нигилистам самого Игоря Моисеевича! Что ж, увлекся Игорь Моисеевич "разоблачениями". Бывает. Но теперь к делу.
КОМУ ВЕРИТЬ?
Особенно трогательным показалось мне вот это откровение Игоря Моисеевича: “А когда прочитал, что в Московии [опять в "Московии", нарочно дразнит он меня, что ли?] был такой же абсолютизм, как тогда же в Литве, совсем загрустил". Надо же, совсем недавно опубликовал я в Снобе и в ФБ главу 2 "Было это с нами или не было?". И ссылался я на классическое исследование Михаила Александровича Дьяконова "Власть московских государей", Спб,1889. Повторять главу сейчас было бы неловко, она длинная, тем более что есть она в моем блоге. Кто не поленится, может проверить. Скажу лишь главное: цвет русских фамилий, князья Воротынские, Трубецкие, Одоевские, Глинские, Новосильские - это все удачливые беглецы из абсолютистской Литвы в "деспотическую" Москву, где им пришлось бы, по мнению Игоря Моисеевича, называть себя холопами великого князя Ивана III.
Были, впрочем, и неудачливые, кого успели "стять" на границе литовские власти и потом судить за "зраду" (т.е. измену родине). Но, несмотря на суровость наказания, не могли литовские власти прекратить этот нескончаемый поток "отъездчиков" в Москву. О чем свидетельствует дипломатическая переписка обоих правительств, из которой, между прочим, следует, как неколебимо стояла тогдашняя "холопская" якобы Москва за право свободного передвижения подданных, за открытые границы. И как столь же неколебимо стояла против этого права абсолютистская Литва. Об этом рассказано подробно.
И тут невольно вспомнишь, как "взгрустнулось" Игорю Моисеевичу, когда я сравнил абсолютистскую Литву с Москвой Европейского столетия. И спрашиваешь себя: кому верить? Игорю Моисеевичу, точно знающему, что никакого Европейского столетия России никогда не было и опирающемуся при этом на старый анекдот о неподобающем поведении в Литве изгнанника Курбского? Или Дьяконову, который потратил годы на свое документальное, и за все эти годы никем не оспоренное, исследование, чтобы именно эту абсолютистскую Москву для нас описать? Ту самую никогда, по мнению Игоря Моисеевича никогда не существовавшую Москву, куда просвещенные для своего времени литовские вельможи прорывались, рискуя собственной и своих близких жизнью? Каким магнитом она их к себе притягивала? Почему им дома-то не сиделось? И почему казалась им та абсолютистская Москва ЛУЧШЕ абсолютистской Литвы?
Нет сомнения, что поток "отъездчиков" затухал, когда европейский процесс в тогдашней Москве временно прерывался (в правление Василия III, например, с его тираническими замашками или в годы боярской "замятни"). Что тут скажешь, не повезло Ивану III на наследников. Но и Василий ведь не посмел посягнуть на наследие отца, на открытые границы и крестьянскую свободу. Главного не предал. И пока крестьянство было свободно, Европейское столетие продолжалось. Подобно своему родоначальнику, оно отступало лишь для того, чтобы вернуться. Более того, оно, казалось, набирало от этих перерывов новую силу...
Во всяком случае, Алексей Адашев, подлинный, по сути, наследник Ивана III, не по крови, а по духу, который возглавил правительство компромисса в отроческие годы нового царя, добился на последнем этапе Европейского столетия того, о чем и мечтать не мог в XV веке родоначальник. И имею я в виду не только Земский собор или роковые, казалось, для монастырского землевладения "царские вопросы" церковному собору 1551 года (Стоглаву), или Судебник 1550-го с его знаменитой статьей 98. Главное, о чем идет речь - Великая земская реформа 1552-1556, не уступавшая в своей радикальности и значении для тогдашнего, еще свободного крестьянства, другой Великой реформе,1860-х (об этом см. главу 13 "Гибель Великой реформы"). И поток "отъездчиков" из Литвы в Москву, конечно, тоже возобновился.
ПОВОРОТ
Наступил он лишь в 1560-е, когда "непрерывной вереницей", по словам Дьяконова, потянулись вчерашние отъездчики обратно в Литву. И переменилось все, как по волшебству. Теперь уже Вильно видело в перебежчиках не "зрадцев", а почтенных политических эмигрантов, а Москва кипела злобой, объявляя беглецов изменниками родины. Теперь она провозглашала на весь мир, что "во всей вселенной, кто беглеца приймает, тот с ним вместе неправ живет". Граница, естественно, была закрыта на замок.
А Вильно, преисполнившись вдруг либерализма и гуманности, снисходительно разъясняло Ивану Грозному, что "таковых людей, которые отчизны оставивши, от зневоленья и кровопролитья горла свои уносят", пожалеть нужно, а не выдавать тирану. И вообще, в прямую противоположность всему, что говорило оно раньше на протяжении десятилетий, выдавать беглецов, "кого бог от смерти внесет" недостойно, оказывается, христианского государя. Дьяконов объясняет этот поворот на 180 градусов сдержанно: "Обстоятельства круто изменились и, соответственно, видоизменились и взгляды московских и литовских правительственных сфер". Но вот как объяснит его Игорь Моисеевич?
И еще важнее, как объясните его вы, читатель? Что за такое "крутое изменение" обстоятельств? Понятно, Дьяконов по цензурным условиям своего времени (1889, пик контрреформы Александра III) не мог выразиться яснее. Но мы-то пока что можем. Так и скажем: в Москве произошла политическая катастрофа, подобная, чтоб было яснее, той, октябрьской 1917. Она стала другой страной! В моих терминах, кончилось ее Европейское столетие (очень, кстати, похожее на тот, тоже европейский, отрезок русской истории между 1905 и 1917), в европейскости которого не сомневается даже Игорь Моисеевич.
Как бы то ни было, так обстоит дело с этим "разоблачением" Игоря Моисеевича. По мере того, как будут публиковаться главы этой книги, читатель сможет убедиться, что точно так же обстоит оно и со всеми другими его "разоблачениями".
И, тем не менее, противник у нас с ним все-таки общий: исторический нигилизм, обезоруживающий нас перед лицом той гигантской исторической мистификации прошлого, которую на наших глазах разворачивают слуги реакции. Союзники в этой борьбе на вес золота. И постольку оливковая ветвь, протянутая Игорю Моисеевичу, остается в силе.