Русский человек на велосипеде / Репортаж о велофесте в Пятигорске, который был черт знает когда :: Общество
Как я вообще сюда попал?!
Зажимаю нос, взлетаем.
Я выиграл конкурс эссе под названием «Я буду долго гнать велосипед». Ссылку мне прислала знакомая, мол, прикольнись. Я прикольнулся: отправил фейсбучный рассказ. И на тебе, звонок: вы выиграли. Приз – билеты на велофестиваль в Пятигорск. Я даже растерялся. На целых 4 дня, в Пятигорск. Жесть. И вот я в самолете. Девочка слева рассказывает мне про книгу «Пятьдесят дней до моего самоубийства». Говорит, что ее сейчас читают все, а ей мама не разрешает. Мужик слева второй раз предлагает выпить.
– Меня вытошнит, – говорю, – на вас.
– Да ты заешь бутербродом.
– Они познакомились в клубе, – говорит девочка, – но Стив начинает встречаться с Келли, подружкой Глории, для того, чтобы быть поближе к Глории. Потому что он ее любит…
– Так самоубилась она или нет?
– Глория?
– Ага.
– Не знаю, не дочитала. Пришлось ехать к бабушке.
Я пытаюсь заснуть, но не получается. Сижу с закрытыми глазами.
– Какой интересный полет, – говорит девочка.
– Да чего интересного? – подхватывает мужик.
– Пока вы слушали музыку и пили свое пиво, мы успели поговорить о литературе.
– Я особо не читаю, – говорит он, – я больше пишу… и воюю.
– Ой, вон Машук под крылом, – говорит девочка и толкает меня больно локтем, – все, не видно.
Самолет приземлился в час дня. Сразу садануло по лицу солнцем, по ушам – южным гвалтом, замелькали вывески «такси» и «экскурсии». Мужик из самолета хотел ехать в Пятигорск вместе со мной, но к моменту прилета был уже так пьян и нестерпим, что мне пришлось спрятаться в туалете. Когда я вышел, мужика не было. Девочка тоже растворилась.
– Вам надо жениться, – сказала она на прощание.
– А тебе надо «Му-му» прочитать!
Мало за чем я так внимательно слежу, как за своей лентой фейсбука. И вот пару лет назад там произошли изменения. В одно мгновение куда-то исчезли фотки пивных кружек с надписями: «Пятница, Москва колбасится», куда-то подевались все эти глаза-фонари и пьяные смазанные рожи. Ленту будто перемонтировали. Весь бухач и отрыв вырезали беспощадными ножницами. Теперь мои френды бегают. Человек триста увлеклись кроссами. Каждый день я любуюсь кривыми их покоренных маршрутов. Еще сотня увлеклась велосипедами. Остальных засосала йога и дети. Я пытаюсь найти экономические объяснения этим переменам. Но думаю, что ответ лежит в политической плоскости.
Велофест проходил на Комсомольской поляне, что на горе Машук. Туда я отправился вечером. Если бы не хозяин хостела, нервный хрен, который показал мне неправильную дорогу и заставил три часа бессмысленно блуждать по городу, уже в первый день я бы не свалился в грязь. Я шел к поляне через лес, кроны деревьев сомкнулись над дорогой, оставив меня в полной темноте. Близилась ночь. Я услышал их издалека и прижался к самому краю дорожки. Фары двух велосипедов светили мне в глаза, приближались. И тут встречный велик вильнул ко мне, я отскочил, споткнулся и упал на обочину.
– Я тебе моргаю, ты не видишь! – сказал раздраженный мужской голос.
– Не вижу! – ответил девичий.
Они извинились и поехали дальше в темноту.
– А белые его шорты видела?
– Не видела я твои белые шорты.
Я встал, отряхнулся. Значит, правильно иду. Лагерь выплывет золотым островом в лесу. Сначала я увидел в полной темноте костер. Потом мне показалось, что это куст, пылающий рыжим огнем. На самом деле, просто электрические столбы осветили кусочек дороги в лесу. И вот, над головой появляются флаги: фиолетовый, желтый: цвета фестиваля. И никого живых. Открытие фестиваля только завтра вечером. Я иду вперед, к далекому шатру регистрации. Меня окликают:
– Победитель конкурса эссе, собственной персоной.
На деревянных помостах на обочине дороги, вокруг дымящего самовара, сидят люди, как оказалось, костяк организаторов: директор Юля Говорова (маленькая девушка 25-и лет), ведущие, несколько волонтеров. Предлагают чай.
Подъезжает пара велосипедисток:
– Мы поедем купаться в бесстыжих ваннах.
Юля им кивает.
– А почему бесстыжие? – спрашиваю.
– Потому что мы там будем купаться голяком.
Смеются.
– Ростовские, – говорит Юля.
Обжегши язык чаем, я осмотрел поляну: вместо скамеек строительные поддоны, наваленные причудливыми формами, сверху – солома. Только правильные цвета. Правильные материалы. Стиль лофт, вынесенный на улицу. Громадная сцена. Вырезанные из пенопласта буквы: Велофест.
Тут появляется суровая немного девочка в узких джинсах, клетчатой рубашке и бейсболке на голове. Хип-хоп стиль, старая школа. Она садиться на бордюр, закрывает лицо руками.
Подходит Юля.
– Ирчик, ну успокойся.
Та молчит, надвинула кепку на глаза.
– Ир, будет больше народу, будет незаметно.
– Незаметно?! – взрывается Ира. – Ты что шутишь?!
Не справляется с собой, плачет. Юля ее гладит по голове. Я смотрю на них вопросительно.
– Да футкорт, – говорит Юля. – Мы хотели, чтобы футкорт был в общем стиле, деревянные домики, кофе, маффины. Она хотела. Ира – главный декоратор фестиваля.
Ира вытирает глаза.
– Вчера звонит сотрудница наша, которая отвечала за подрядчиков, – продолжает Юля, – и говорит, сорвались домики, ищем другую компанию. И сейчас приехали, поставили: шатры зеленые, мангалы. Вон посмотри, колхоз. Шашлыки. Армяне с рынка. И батут рядом надули.
– Я его проткну, – говорит Ира, всхлипывая.
– Подожди, милая, мы попросим убрать.
– За этим батутом не видно фестиваля.
– Не преувеличивай.
Ира встает на непослушные ноги:
– Отвезите меня домой, – говорит.
Я попросился ехать с ней в город. Мне надо было обратно в хостел. Повез нас добродушный дядька Иван. Мы долго крутились по каким-то богом забытым районам Пятигорска с деревенскими домами и заборами. Ира жила там, где уже не было фонарей.
– Останови здесь.
Фары высветили плотно сбитые облезлые гаражи.
– Я тут срезаю, – говорит Ира, – забери меня завтра в 6 утра, пожалуйста.
– Как ты в темноте?
– Телефоном свечу.
Прощаемся. Отъезжаем.
– Нежный вкус у нее, – говорит Иван.
– Да, – говорю, – зато вы будете перекрывать проспект Кирова.
Кульминацией велофеста должен был стать проезд колонны через город Пятигорск. По главному проспекту Кирова. Причем, в маскарадных костюмах. До этого центральную улицу перекрывали только на 9 мая.
– Все это, вообще, начали в Париже, – говорит Володя Кумов, который вот уже несколько лет проводит велопарады в Москве, – там на один день запретили автомобильное движение вообще. Ну и все начали подражать.
Я болтаю с Володей во второй день фестиваля. Стоим около шатра регистрации, пьем чай. У Володи светлые волосы, как у гардемарина Алеши. Он – один из основных велоактивистов в России, приехал в Пятигорск почетным гостем.
– А как у тебя страсть к велосипедам началась? – спрашиваю.
– Я ехал однажды из Шереметьево. До этого долгое время жил в Аргентине. И я встал, короче, в четырехчасовую пробку. И меня как пробило. Я решил, или я что-то сделаю с этим городом, или уеду отсюда.
– И как?
– Первый велопарад 2 года с властями согласовывал. А потом его отменили за 3 дня из-за съезда «Единой России». Тогда Медведев Путину власть передавал, пол-Москвы оцепили. Так что Юля молодец, продавила.
И вот мы едем по улице Кирова. В костюмах, по завешанному аляповатыми рекламами городу, где на разломанный асфальт строго смотрит депутат с билборда: «Доверие земляков подтверждаю делами». Кругом ломбарды и аптеки, липы и клумбы. А по проспекту движется разноцветная масса. Их фотографируют даже гаишники. Из машин – машут дети. Анимешные девочки, парень с пылесосом на спине, кикимора. Рядом в линеечку едут двое: казак во всей сбруе (вечером он пел со сцены) и парень в трусах и радужном парике. Казак говорит:
– Знаешь песню «Из-за рощи, белорощи»?
– Ха! – говорит радужный.
И вместе как грянут: «Вышла рооооооотушка солдат!»
Когда я летел в Пятигорск, я думал, что современное велосипедное движение это про внутреннюю эмиграцию и неопасный протест.
Если бы, к примеру, про это взялся писать колонку Николай Гаврилович Чернышевский, он бы назвал ее: «Русский человек на велосипеде». Суть была бы следующей. Власть в России, опасаясь оранжевой революции и сохраняя активы, создала такие государственные формы, которые не предполагают участия граждан в процессе принятия решений. Ужесточилась цензура, вступили в силу репрессивные законы: не рыпнуться. И вот молодые люди, не имея возможности вырасти полноценными гражданами, впали в детство: сели на велосипеды, убежали от реальности в бесконечный кросс. Назло рекордам. Велосипед, сказал бы Чернышевский, – это капсула внутренней эмиграции. Велосипед – символ краха поколения тридцатилетних, которые пытались что-то сделать в общественной жизни, да сдулись. Не имея храбрости открыто бороться за власть и отстаивать свое человеческое достоинство, они оставили себе один способ показать, что они существуют: перекрыть проспект и прокатиться королями по городу, который им не принадлежит. В этот момент они как бы празднуют свою победу над депутатами и ментами. Победу энтузиазма над косностью. Победу над городской планировкой, которая не защищает велосипедистов. Победу над автомобилистами.
Это чем-то похоже на Нью-Йоркские парады национальных меньшинств. Раз в год пуэрториканцы, скажем, выходят из гетто на Пятую авеню гордо шагают по ней с флагами, чтобы вечером убраться в свой вонючий гарлем. С глаз долой.
В программу фестиваля входил ночной подъем на вершину Машука, чтобы встретить рассвет. Мы стартовали в три часа ночи. Когда колонна выехала из зоны фестиваля, я вдруг увидел мир, как он есть. На парковке у ночного клуба, где играет шансон и эстрада, стояла пара такси, немолодая женщина пыталась залезть на крышу одной из машин: держась за дверь, она забрасывала ногу на капот. Приятели ее хохотали, оттаскивали, но она вырывалась, поправляла одежду и вновь с пьяным упорством забрасывала на капот толстую ногу.
Я проехал мимо. Еще долго слышался сзади мат и смех. И я понял вдруг, почему этот смех меня так ранил. За несколько дней, проведенных с организаторами фестиваля, я не встретил грубости ни разу. Дожди заливали палатки, МЧСники запрещали какие-то гонки, был, в конце концов, надувной батут, он так и простоял четыре дня рядом с шашлычным футкортом… но все продолжали улыбаться. Перед закрытием я купил ведущим, которые присели на минутку у сцены, по шаурме, узнав, что они два дня ничего не ели. Жили на кока-коле.
В городе Пятигорске, среди тысячи шашлычных есть две хорошие кофейни «Хэппи-кофе», один гастропаб, один книжный магазин, издается один молодежный журнал, филиал питерской «Собаки». И такие мероприятия как велофест собирают ребят, которые не бегут от реальности, а хотят утвердить свою. Может быть, в крупных городах страсть к кроссам и велосипедам – эскапизм, здесь, скорее, – творческая страсть.
Так что Чернышевский неправ. Если его послушать, основа человеческих отношений – это борьба за власть и политическое участие. Участвуешь в политике, значит существуешь. Значит – гражданин. А в таких городах, как Пятигорск, гражданский протест направлен не против монополии одной партии на власть, а против доминирования мангала и караоке над всеми другими формами жизни.
– Вас это может заинтересовать?
Я протянул бутылку мужчине, который полулежал на лавочке у собора. За четыре дня я не выпил бутылку местного пива, которую купил в первый день. И перед отъездом понял, что в самолет с ней не пустят.
Он посмотрел на меня внимательно:
– А закурить?
Я дал две сигареты.
– А ты чё это?
– Уезжаю, – говорю, – гостил у вас в городе. Сейчас жду такси.
Он спустил ноги на землю.
– Так, – строго сказал он, – ты минеральную воду пил?
– Не дошел.
– А на месте дуэли?
– Только на Провале был. Горы у вас красивые.
– Горы красивые… Только он не там стрелялся.
– Кто?
– Лермонтов-то. И похоронен он не там… В Париже похоронен. А минеральную воду я сам не пью, доктор запретил пить.