Подпольный психоделический ренессанс / Как в психотерапии используют наркотики :: Здоровье

T&P публикуют главу, в которой он рассказывает о ренессансе радикальной психоделической терапии — как ученые и психотерапевты продолжают исследовать и использовать психоделики, зачастую нарушая закон.

1

Комната, в которой они ожидают, имеет форму вытянутого прямоугольника. Пол застелен толстым зеленым ковром, поэтому все называют эту комнату зеленой. Одна стена заставлена книгами, на трех других висят картины. Есть мраморный камин. Посреди высокого потолка — цветочный медальон (там когда-­то висела массивная викторианская люстра). Люстры давно нет, но медальон остался. Когда Мара Хауэлл лежит на кровати, ее взгляд обращен прямо на этот медальон. Гипсовые цветы сплетены в венок, и то ли этот викторианский орнамент искажает восприятие, то ли это замышлялось архитектором изначально, но в целом образ получается не столько ботанический, сколько небесный. Хоровод кружащихся под потолком ангелов. И Мара, как и все остальные присутствующие, надеется, что это ангелы милосердия.

Помимо Мары, в зеленой комнате находятся Мэрилин Хауэлл, ее мать, и Линдси Корлисс, ее близкая подруга. Линдси нервно меряет комнату шагами. Мэрилин тоже волнуется. Она стоит рядом с дочерью — под ангелами, — но ей трудно оставаться на месте. Она снова подходит к окну и выглядывает на улицу. Дело происходит в начале лета, и деревья уже полностью покрылись листвой, небо безоблачное, но ничто из этого Мэрилин не радует. Она уже и на ангелов перестала обращать внимание. Окончание весны в этом году для нее наполнено метафорическим смыслом. Сезон надежды и обновления заканчивается. Может быть, ангелы утратили свою власть? А может, ее у них никогда и не было. Она снова выглядывает на улицу, недоумевая: где же этот Аллан?

Об Аллане она знает немного: только то, что он опаздывает и что это не настоящее его имя. Аллан — своего рода подпольный психотерапевт, потому что работа, которой он занимается, — «преступное сочувствие», как он сам это называет, — все еще остается противозаконной. Мэрилин пришлось немало потрудиться, чтобы раздобыть номер его телефона. Затем они несколько раз встретились. Во время первой встречи Мэрилин задала ему сотни вопросов, и он четко ответил на каждый из них. Знания Аллана производят впечатление, как и его готовность идти на риск ради совершенно незнакомых людей. Мэрилин он сразу понравился, что было хорошо, поскольку других вариантов у нее попросту не оставалось.

Чуть более года назад, когда Маре было тридцать два года, у нее обнаружили рак толстой кишки. Эта болезнь чаще всего поражает людей пожилых. В 2001—2002 году средний возраст пациентов с раком толстой кишки составлял 71 год. Диагноз оказался тем более неожиданным, что Мара всегда придерживалась здорового образа жизни: выпивала она лишь изредка, наркотиков не употребляла, правильно питалась, достаточно спала, постоянно следила за весом, занималась спортом и всегда была необычайно жизнерадостной и энергичной. За месяц до первой крупной операции она была в Гондурасе, где, плавая с аквалангом, собирала информацию о популяциях рыбы. […]

За минувший год она перепробовала все традиционные лекарства и все альтернативные формы лечения. А форм этих совсем не мало: массаж, макробиотика, китайское траволечение, тибетское траволечение, акупунктура, акупрессура, метод Фельденкрайза, хиропрактика, молитвы… На мессе в католической церкви Бостона священник призывал с кафедры: «Пресвятая Дева Мария, пожалуйста, вмешайся и помоги вылечить Мару Хауэлл». Иудеи в Беркли распевали «Ми шебейрах», а буддисты в Голливуде пытались помочь ей исполнением мантры «Наму­ме­хо­рэн­гэ­ке». Мара дважды ездила в Бразилию, чтобы встретиться со знаменитым медиумом и целителем по прозвищу Жоао де Деус, который якобы исцелил 15 миллионов. А то и 45 миллионов. Но Мару он не исцелил. Даже боль облегчить не смог.

Маре не повезло еще и в том, что она попала в те несчастные два процента пациентов, которым существующие болеутоляющие средства не помогают. Обычно степень боли оценивают по шкале от нуля («никакой боли») до десяти («самая сильная боль, какую только можно представить»). Несмотря на применение десятков различных препаратов, включая морфий и метадон, уровень боли у Мары редко опускается ниже пяти. Куда чаще боль поднималась до восьми — это когда большинство пациентов начинают кричать от боли.

Примерно пять недель назад боль усилилась настолько, что Маре пришлось покинуть свою квартиру в Окленде и вернуться в отчий дом. Так зеленая комната в бостонском доме ее родителей стала больничной палатой. Тогда­-то Мэрилин и решила, что пора поговорить с дочерью напрямую.

Еще несколько месяцев назад она услышала об Аллане и его деятельности, но завести разговор с дочерью на эту тему было нелегко. Лечение, предлагаемое Алланом, было не просто радикальным и не просто противозаконным; оно было нацелено на то, чтобы помочь пациентам победить в себе страх смерти. Первая реакция Мары была крайне отрицательной. «Мне неинтересно говорить о смерти, — отрезала она. — Откуда ты вообще об этом узнала? Как эти люди могут быть настолько бесчувственными?» Но затем она призадумалась. Мара знала, что без чуда ей не обойтись, а эта форма лечения, в отличие от всех прочих, несет в себе странный потенциал духовного преображения — если, конечно, не убьет ее.

Вторая встреча Мэрилин с Алланом была более трудной. Аллан — подпольный психоделический терапевт. Психоделическая терапия основывается на возникшей в 1960­е годы идее, что психоделики — наркотики типа ЛСД и псилоцибина, содержащегося в галлюциногенных грибах, — известные радикальным изменением сознания и восприятия, в малых дозах обладают способностью вызывать глубокое просветление, а в больших — вызывать очищающие и трансформирующие душу духовные переживания. Психоделические терапевты не только обеспечивают больных препаратами, но и наблюдают за ними на протяжении всего процесса. Хотя принято считать, что психоделические препараты не вызывают привыкания и не причиняют физического вреда организму, из этого правила есть исключения. Именно поэтому вторая встреча Мэрилин с Алланом оказалась более трудной, чем первая: главной темой обсуждения стал возможный риск такого лечения.

Для первого сеанса Аллан решил использовать МДМА — препарат, известный в просторечии как экстази и сравнительно недавно включенный в арсенал психоделической терапии. Впервые синтезированный в 1912 году фармацевтической компанией merck, МДМА не находил широкого применения в психотерапии до середины 1970­х годов, пока фармаколог Александр Шульгин, в то время преподававший в Калифорнийском университете в Сан­Франциско, не услышал от своих студентов, что одному из них он помог вылечиться от заикания. Шульгин опробовал его на себе и зафиксировал «измененные состояния сознания с эмоциональными и сексуальными обертонами». Он также отметил, что это вещество «помогает людям раскрыться как перед другими людьми, так и перед своими внутренними мыслями», и пришел к выводу, что основная польза от этого препарата заключается в его психическом воздействии. Многие другие специалисты согласились с Шульгиным. Препарат был криминализирован в 1980­е годы, но до этого с ним успели познакомиться тысячи психотерапевтов.

Поскольку Аллан и Мэрилин не хотят прерывать паллиативную терапию Мары, МДМА будет добавлен ко всем остальным препаратам. И в этом заключается главная опасность. Хотя ученые описывают экстази не как психоделический препарат («проявляющий душу»), а как «эмпатоделический» (то есть «проявляющий эмпатию»), с химической точки зрения МДМА — это амфетамин. Поскольку амфетамины повышают пульс и давление, а Мара уже страдает учащенным сердцебиением, есть вероятность вызвать сердечный приступ. Второе осложняющее обстоятельство — нейротоксичность препарата. Третья проблема — истощение запаса эмоциональных и физических сил, вследствие чего есть опасность перейти черту, за которой уже не будет возврата. Но самая большая опасность — это неизвестность. Мара будет принимать одновременно девять сильнодействующих препаратов, и никто не знает, чем обернется воздействие этого мощного коктейля. Аллан решил проконсультироваться с другими врачами. «Риск есть, но и шанс есть», — сказали они. Мэрилин и Аллан решили начать с низких доз. Мара согласилась рискнуть. Это было два дня назад.

Звонят в дверь. Пришел Аллан, принес первую дозу. Мара взволнована. Линдси полна надежды. Мэрилин переживает, правильно ли она поступила. Ее мысли лихорадочно мечутся: «Правильно ли выбрана начальная доза? Можно ли вообще доверять этому Аллану?» Но Аллан энергичен, полон оптимизма и полностью лишен покровительственного тона, присущего другим терапевтам, с которыми Маре приходилось иметь дело. Его поведение оказывает успокаивающее действие на всех. Войдя в комнату, Аллан достает таблетки из кармана и торжественно поднимает их над головой.

«Мы отправляемся на поиски приключений», — говорит он.

И он не врет. В 11:15 утра, лежа на кровати и глядя на ангелов на потолке, Мара глотает 110 мг фармакологически чистого МДМА. Мэрилин следит за направлением взгляда дочери. Наткнувшись взглядом на медальон, она произносит последнюю молитву.

«Пожалуйста, ангелы, смилуйтесь, — говорит она. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».

2

Хотя деятельность Аллана до сих пор остается противозаконной, ситуация начинает меняться. Мы стоим на пороге психоделического ренессанса. Впервые за 40 лет, не встречая сопротивления со стороны закона, во многих странах мира и во многих городах Америки снова начинают испытывать скандально известные вещества. Ученые в Израиле, Иордании и Канаде исследуют терапевтический потенциал МДМА. В Бразилии, Германии и Испании исследователи изучают айяуаску — растение, содержащее ДМТ — пожалуй, один из самых мощных психоделиков на земле. В Швейцарии ЛСД используют для психологической помощи смертельно больным пациентам. В Мексике и Канаде используют ибогаин (еще один сильнодействующий психоделик растительного происхождения) для лечения зависимости от опиатов, а в России для лечения героиновой зависимости используют кетамин — транквилизатор, вызывающий диссоциативные состояния. В США ученые из Университета Джонса Хопкинса завершили долгосрочное исследование псилоцибина — вещества, якобы вызывающего «мистический опыт», сопровождаемый галлюцинациями. Псилоцибин изучали также и в Калифорнийском университете в Лос-­Анджелесе, но уже в качестве психотерапевтического средства для смертельно больных людей, помогающего избавиться от страха смерти; аналогичные исследования начаты в Нью­Йоркском университете и Университете Джонса Хопкинса. В Аризонском университете псилоцибин изучается как лекарство от невроза навязчивых состояний. Исследователи Гарварда, завершив изучение нейротоксических свойств МДМА и мескалина, приступили к изучению терапевтического эффекта ЛСД при кластерных головных болях и способности МДМА подавлять страх смерти у смертельно больных людей. В Южной Каролине исследователи, работая с ветеранами, возвращающимися из Ирака и Афганистана, а также с другими жертвами психических травм, закончили одно исследование применения МДМА для лечения при посттравматическом стрессовом расстройстве и собираются приступить к следующему.

Кроме того, большинство ученых, вовлеченных в эту работу, говорят, что государственные органы перестали негативно относиться к такого рода исследованиям. Роланд Гриффитс, профессор психиатрии и нейронаук из Университета Джонса Хопкинса, занимающийся изучением психоделических веществ, говорит: «Я думаю, что исследованиям в этой области противодействовали не столько власти, сколько сам научный истеблишмент. На протяжении трех десятилетий достаточно было публично высказаться в пользу изучения психоделиков, чтобы твоя академическая карьера закончилась; это было формой профессионального самоубийства для любого серьезного ученого. Но теперь ситуация изменилась».

«Разница в том, что теперь мы действуем иначе», — говорит Рик Доблин. А уж он знает, о чем говорит. Доблин является основателем Междисциплинарной ассоциации психоделических исследований — некоммерческой фармацевтической компании, конечная цель которой заключается в возобновлении производства психоделиков. Он один из первопроходцев этого движения. Последние 25 лет он посвятил стараниям побудить государственную власть пересмотреть свое отношение к психоделическим препаратам, чтобы вернуть психоделики обратно в лаборатории и провести достаточно убедительные эксперименты, которые заставили бы пересмотреть свою позицию даже самых упрямых оппонентов.

Говоря «теперь мы действуем иначе», Доблин имеет в виду не только выполнение экспериментов, но и общее отношение. «Первый бой проиграли во многом из-­за собственного невежества, — говорит он. — Тим Лири хотел с помощью ЛСД низвергнуть истеблишмент. Теренс Маккенна говорил, что психоделики по своей внутренней природе противостоят существующей культуре. Это все от незнания. Это было проявлением романтизма, но и высокомерия тоже. Сейчас я хочу изменить тренд на противоположный. Я хочу, чтобы психоделическая терапия не противостояла мейнстриму, а стала его частью. Мой девиз: настройся, включись и иди в народ».

Тимоти Лири и Рик Доблин © Rick Doblin

Доблин не шутит. В тот день, когда я с ним встретился, сразу после завтрака в местной булочной мы вернулись к его дому. […] Неподалеку от булочной хорошо одетая женщина лет пятидесяти останавливает Доблина.

— Рик! — кричит она, — вы видели ту великолепную передачу об ЛСД по «Историческому каналу»?

Далее следует десятиминутное обсуждение текущей ситуации в мире психоделической науки. Женщина очень хорошо осведомлена об этой проблеме и относится к психоделикам с явным благодушием. После того как она уходит, Доблин рассказывает мне, что посещает одну из самых популярных синагог в городе.

— А это, — говорит он с улыбкой, — жена раввина. […] Я никогда не скрывал, чем занимаюсь. Это очень маленький городок. Здесь все знают, кто чем занимается. Большинство людей рады помочь.

Доблин считает, что лучшей поддержки и желать нечего. «Она основана на знаниях, сочувствии и социальной справедливости, — говорит Доблин. — Синдром навязчивых состояний и страх смерти — очень сложные для излечения состояния, но исследования показывают, что психоделики способны помочь в обоих случаях. У нас есть ветераны, вернувшиеся из Ирака с тяжелейшим посттравматическим синдромом. Правительство не знает, что делать с этими людьми. Но терапия с использованием МДМА помогает и им. Кластерная головная боль, которую из­-за ее силы и частоты называют суицидальной, — это еще одна неизлечимая болезнь. Но ее лечение с помощью ЛСД уже сейчас выглядит весьма многообещающим». […]

3

Мара скрипит зубами и смотрит на ангелов. Прошло больше часа после того, как она приняла экстази, и в том, что с ней случилось за это время, ничего приятного не было. Боль усилилась. Полуденная доза метадона не помогла. Сейчас час дня. Собравшиеся в зеленой комнате начинают обсуждать варианты. Мара приняла 110 мг, что на 15 мг меньше стандартной терапевтической дозы. Обычно пациенту дают 125 мг, а затем 75 мг каждый следующий час. Аллан полагает, что дозу можно было бы безопасно удвоить. Мара не хочет сдаваться раньше времени. Она проглатывает еще 110 мг МДМА и спрашивает: «Разве духовная трансформация может быть простым и легким делом?»

Причина, по которой Мара верит в способность психоделиков вызывать духовные трансформации, никак не связана с ее личной историей, но она связана с историей ее матери, Мэрилин, которая родилась с врожденной травмой — воронкообразной деформацией грудной клетки. Ее органы были сдавлены, в то время как грудная клетка выпирала. Когда Мэрилин минуло тридцать, она познакомилась с психотерапевтом Роном Курцем — пионером в области психосоматической медицины. Он предположил, что вмятина на груди — следствие скрытой детской психической травмы. Высвободите эмоции — и вмятина на грудной клетке исчезнет.

Мэрилин перепробовала все, чтобы высвободить эмоции, а затем решила попробовать ЛСД­терапию. Ее сеанс тоже проходил в зеленой комнате под ангелами. Глаза у Мэрилин были завязаны, а рядом находилась «сиделка» (человек, который сопровождает трип, т. е. выполняет облегченный вариант той работы, которую теперь делает Аллан). Через полчаса после приема наркотика Мэрилин почувствовала — к своему изумлению, — что ее мозг словно раскололся надвое, и она начала кричать. Сначала это были первобытные вопли, но со временем крик смягчился и сменился песнопением. В течение следующих четырех часов Мэрилин спонтанно повторяла звук «а­а­а­а­а», хотя называть ее «Мэрилин» в эти моменты, наверное, было бы неправильно. «Я больше не ощущала границ, которые отделяли бы меня от внешнего мира. Я была звуком, любовью, покоем. Любые эмоции, которые я испытывала впоследствии, кажутся мелкими и незначительными по сравнению с этими. В тот момент я поняла, что имеют в виду, говоря о мистическом опыте, о трансцендентном состоянии. Для меня это было абсолютно не связано с какой­-либо религией или верой в Бога. Я испытала Бога в себе».

И к тому времени, когда Мэрилин пришла в себя, вмятина на ее груди практически исчезла. Ее грудная клетка выпрямилась, а внутренние органы вернулись на место. То, что испытала Мэрилин, обычно называют спонтанным исцелением, а иудео­-христианские традиции квалифицируют как чудо. Вот почему Мара согласилась принять вторую таблетку: она рассчитывала на такое же чудо.

По тем же причинам на маленьком столике у стены в зеленой комнате Линдси организовала выставку подарков от бывших учеников Мары: мерцающие огнями свечи, морские кристаллы, резные камни, разноцветные бусы, окружающие бронзовую статуэтку Ганеши — индуистского бога мудрости и трансцендентности с головой слона, прикрытой зонтиком. Спустя час после приема второй таблетки послеполуденное солнце начинает бить в окно, и Ганеша сверкает золотом. Может, это знак, а может, подействовало лекарство, но впервые за целый год Мара перестает чувствовать боль.

Из колонок льется музыка Пола Уинтера. Мара закрывает глаза и плывет вслед за музыкой. Линдси видит умиротворение на лице своей подруги впервые за… да она уже и не помнит, за сколько времени. Взгляд Мэрилин возвращается к ангелам на потолке.

«Спасибо, — шепчет она, — спасибо, спасибо, спасибо».

Еще через час действие МДМА начинает слабеть. Мара думает, что больше не нуждается в помощи Аллана. «Это было здорово, — говорит она. — Думаю, в следующий раз я смогу погрузиться глубже».

Все обнимаются, и Аллан идет к двери. Мара смотрит, как он уходит, и солнечный свет заставляет ее вспомнить о том, что она уже месяц не была на улице. Ей хочется прогуляться. Вместе с Линдси они переходят улицу и садятся на чугунную скамейку в небольшом сквере в тени раскидистого дуба. Они говорят о мальчиках, о первых сексуальных опытах, о предстоящей свадьбе Линсди. Мара не чувствует себя больной. Она просто чувствует себя самой собой. А она так боялась, что это чувство уже никогда не вернется! Мара чувствует себя настолько хорошо и уверенно, что дает советы Линдси, которая переживает некоторые личные проблемы. […]

Так проходит два часа, и они возвращаются домой. Впервые за много недель у Мары появился аппетит. Хорошо поев, она принимает болеутоляющие лекарства — и вдруг ощущает внутренний толчок: то ли пробегает волна тревоги, то ли сердце сбивается с ритма. Она начинает потеть. Следом приходит тошнота. Затем возвращается боль. Мэрилин помогает ей подняться наверх и залезть в ванну. Теплая вода не помогает. Дополнительная доза метадона не помогает. Возвращается учащенное сердцебиение. Вслед за ним — тики и подергивания. Мара чувствует себя марионеткой, которую дергает за ниточки какой­-то безумец. […]

4

Есть основания полагать, что люди узнали о психоделиках так же, как и обо всех прочих лекарствах — подражая поведению животных. А подражать есть кому. Ученые повсюду сталкиваются с животными-­наркоманами. Пчелы обожают нектар орхидей; козы — галлюциногенные грибы; птицы — семена конопли, крысы, мыши, ящерицы, мухи, пауки, тараканы — опиума, кошки — кошачью мяту, коровы — астрагал, бабочки — галлюциногенные цветки дурмана, мандрилы — сильнодействующие корневища ибоги. Такое поведение настолько распространено, что многие ученые считают «погоню за наркотическим опьянением одной из первостепенных мотиваций в животном поведении», как пишет своей книге «Интоксикация: Всеобщее влечение к веществам, вызывающим измененные состояния сознания» (Intoxication: The Universal drive for mind­altering Substances) психофармаколог из Калифорнийского университета в Лос­Анджелесе Рональд Зигель.

И точно так же, как и мы, животные принимают определенные препараты ради достижения определенных целей. Индейцы навахо чтут медведя, от которого узнали о целебных свойствах корня оша, помогающего при болях в желудке и бактериальных инфекциях. Дикая морковь, как мы узнали благодаря птицам, отгоняет мышей. Больные лошади ищут побеги ивы, поскольку именно из них получают аспирин. То же самое касается употребления животными галлюциногенов. Первоначально травоядные познакомились с этими растениями, просто пытаясь утолить голод, ели, когда не было другого выбора, но потом уже стали искать эти растения ради достижения другого эффекта.

То же относится и к людям. На протяжении тысячелетий психоделики занимали центральное место в большинстве духовных традиций. Во время древнегреческих элевсинских мистерий — а это, пожалуй, самый известный обряд инициации в истории — пили кикеон — зерновый напиток, содержащий спорынью, из которой впоследствии был получен препарат ЛСД. Для ацтеков теонанакатль (буквально «бог­гриб») являлся священным растением, а в священном индуистском тексте «Ригведа» 120 стихов посвящены растению «сома», лишенному корней и листьев (то есть грибу). В «Ригведе» есть такие строки: «Мы испили сому, мы стали бессмертны, мы обратились к свету, мы нашли богов».

Из всего сказанного можно сделать такой вывод: оказывается, мы даже понятия не имеем, насколько хорошо были осведомлены о психоделиках люди в прежние эпохи. Ральф Мецнер, психолог и пионер в области исследования ЛСД, поясняет: «Антропологам известно, что к тому времени, когда начались серьезные исследования свойств психоделиков, человечество уже аккумулировало знания по этому вопросу на целую энциклопедию».

Начало современного изучения психоделиков датируется 1874 годом, когда философ Бенджамин Пол Блад опубликовал небольшую статью о свойствах веселящего газа. Статья Блада вдохновила на работу гарвардского психолога Уильяма Джемса, начавшего самостоятельное исследование, о результатах которого он сообщил в своем эссе в 1882 году. Главным эффектом исследуемых веществ он назвал «необыкновенно возбуждающее чувство интенсивного метафизического просветления». В 1887 году компания Parke, davis and Company начала продавать пейотль всем желающим. А таковых было немало. К концу века был синтезирован мескалин — действующее вещество пейотля, — что дало толчок трем десяткам лет феноменологических исследований того, что писатель Хантер Томпсон назвал «бабахом»: «Хороший мескалин забирает медленно. Первый час проходит в ожидании, в середине второго вы начинаете проклинать надувших вас проходимцев, потому что ни черта не происходит, а потом внезапно — БАБАХ!».

Затем в 1938 году Альберт Хофманн — швейцарский химик, работавший на фармацевтическую компанию Sandoz, искавший новые средства ускорения кровообращения, в итоге синтезировал ЛСД. Компания Sandoz начала бесплатно рассылать ЛСД ученым по всему миру, указывая в сопроводительной документации два возможных применения препарата: он мог использоваться в качестве психоимитатора (препарата, имитирующего психозы, что позволяет ученым лучше разобраться в шизоидных состояниях), а также, возможно, в качестве лекарственного препарата.

В середине 1950­х годов, вскоре после того, как Олдос Хаксли рассказал всему миру о мескалине в «Дверях восприятия», психиатр из Калифорнийского университета в Ирвайне Оскар Джанигер начинает давать ЛСД таким звездам, как Кэри Грант и Джек Николсон, надеясь больше узнать о природе творческих способностей. В то же самое время Хамфри Осмонд, британский психиатр, который и ввел в обращение слово «психоделик», предположил, что ЛСД может использоваться для лечения алкоголизма. Его гипотеза была подтверждена экспериментально, и самым известным примером стало исследование, проводившееся в 1962 году в канадской провинции Саскачеван. Канадские ученые обнаружили, что 65 процентов участников эксперимента перестали употреблять алкоголь уже после однократного применения ЛСД (все исследование длилось полтора года). Стивен Росс из Нью­Йоркского университета говорит по этому поводу: «В то время лечение алкогольной зависимости было главным направлением применения психоделиков. В этом участвовали тысячи людей. Все исследования показывали одно и то же: большинство алкоголиков бросали пить. Иногда эффект длился неделями, иногда месяцами». Алкоголизм и другие формы зависимости остаются одной из главных проблем современного общества, но, несмотря на несомненный потенциал психоделиков в решении этой проблемы, исследования были практически заморожены на 40 лет.

Главное событие, которое привело к прекращению исследований, произошло в 1960 году, когда гарвардский психолог Тимоти Лири съездил в Мексику и впервые попробовал галлюциногенные грибы. Впоследствии он говорил, что «пять часов, прошедших после приема этих грибов, дали больше информации об устройстве мозга, чем предшествующие 15 лет изучения психологии». На протяжении следующих нескольких лет Лири занимался исследованием психоделиков — сначала в Гарварде, а затем (когда его выгнали оттуда) в своем поместье на Восточном побережье. В его исследованиях в качестве испытуемых принимали участие сотни, а может, и тысячи людей, включая Кена Кизи и остальных «Веселых проказников». Шестидесятые зажгли этот огонь, чем больше всего и запомнились. Но исследования психоделиков не пропали даром. К тому времени, когда вечеринка закончилась — ЛСД был запрещен в 1968 году, а псилоцибин — вскоре после этого, хотя большинство считает концом вечеринки принятие в 1970 году «Закона о контролируемых веществах» (действие которого фактически распространилось на весь мир благодаря влиянию США на политику международных фармацевтических компаний), — было проведено шесть конференций, опубликованы десятки книг и более тысячи статей, где описаны результаты исследований с участием 40 тысяч пациентов.

«Никсон прикрыл все это, — говорит Доблин. — Он назвал Лири «самым опасным человеком в Америке». Вот что запомнилось. Но вся проделанная работа фактически заложила основы современной науки о мозге и сознании, стала предтечей «серотониновой революции» — нашей первой реалистичной картины подсознания и потенциального излечения самых серьезных психических заболеваний. И самое невероятное заключается в том, что большинство людей об этом даже не подозревают».

5

Мэрилин привезла Мару в больницу, но к тому времени, когда врач ее осмотрел, большинство симптомов ослабло. В записи о первичном осмотре сказано: «В сознании, активная, без явных признаков недомогания». Однако анализы показали наличие некоторых проблем, и Маре пришлось задержаться в больнице на две недели. Когда ее наконец выписали, она весила на 14 фунтов меньше и принимала 15 разных препаратов, но среди них не было того единственного, который ей действительно хотелось принять, — экстази. И Мара просит мать снова обратиться к Аллану.

Мэрилин не так уверена в том, что это правильно, но понимает логику дочери: «Отчасти это надежда на чудо, но главная причина — все­-таки боль. Под действием МДМА боль ушла, Мара снова могла двигаться, снова могла быть самой собой».

Мэрилин снова консультируется с Алланом. Они вместе пытаются разобраться в том, что же вызвало кризис. Симптомы Мары вряд ли могли быть вызваны действием препарата МДМА, и наиболее вероятным виновником они считают метадон. Линдси полагает, что она могла ошибиться и после возвращения с прогулки — то есть непосредственно перед возникновением симптомов — дать Маре слишком большую дозу метадона. Сейчас Маре прописана значительно меньшая дозировка метадона, что кажется хорошим знаком, но взамен ей прописано вдвое больше других лекарств, чем раньше. Аллан консультируется с другими врачами. Главная проблема — антикоагулянт «Ловенокс». МДМА повышает давление, и его взаимодействие с «Ловеноксом» повышает риск кровоизлияния. Они решают прекратить прием антикоагулянта за день до «сеанса», чтобы снять проблему, но есть еще один вопрос: Мара хочет усилить эффект за счет увеличения дозы МДМА. Не убьет ли это ее? Никто не знает этого наверняка. […]

Через неделю после выписки из больницы, первого июля, в 10:45 утра Мара принимает 140 мг МДМА, а еще через час усиливает эффект дополнительной дозой в 55 мг.

Как говорил Хантер Томпсон, «купи билет — и в путь».

6

Рику Доблину 56 лет. Он крепкий, коренастый, с темными курчавыми волосами и широким лбом, изборожденным «смеховыми» морщинами. Рик родился в еврейской семье в Ок­-Парке, штат Иллинойс, и воспитывался, как он говорит, «в тени Холокоста». Подростком он избегал спорта и девушек ради книг, посвященных тематике гражданского неповиновения. К четырнадцати годам его уже волновали проблемы социальной справедливости. В 16 лет Рик присоединился к антивоенным протестам, и заведенное против него уголовное дело поставило крест на той жизни, которую прочили ему родители: он уже не мог стать адвокатом или врачом и заниматься тем, чем полагается заниматься хорошим еврейским мальчикам.

Вместо этого Доблин уехал во Флориду и поступил в Новый колледж. Тогда ему было 17 лет. «Я еще не общался с девушками, — говорит он, — и считал «Битлов» авторами глупых любовных песенок». До этого времени он не знал алкоголя, не пил кофе, не выкурил ни одной сигареты и даже не пробовал газировку. Это было в 1971 году, и тогда Доблин еще верил пропаганде. «Наркотики пугали меня, — говорит он. — Я был уверен, что достаточно один раз попробовать, чтобы сойти с ума». Но, поступив в Новый колледж, он обнаружил там колонию нудистов у бассейна в кампусе и психоделические танцевальные вечеринки, продолжавшиеся всю ночь. Доблину потребовалось не так уж много времени, чтобы перебороть страх перед наркотиками.

«ЛСД стало для меня откровением, — говорит он, смеясь. — Когда я был моложе, то, как и все остальные, очень серьезно относился к ритуалу бар­мицва. У меня было много вопросов в отношении религии, на которые я хотел получить ответы. Я ожидал мистического, трансформирующего дух опыта. Когда же все произошло, я совершенно разочаровался в Боге. Десять лет спустя у меня был первый психоделический опыт, и именно ЛСД принес мне то, чего я ожидал от бар­мицвы. Это было именно то, что нужно».

Доблин сразу же стал одержим психоделиками. Потом были новые трипы и новые исследования. Затем он познакомился с книгами «Программирование и метапрограммирование в человеческом биокомпьютере» Джона Лилли (попытка картировать сознание во время наркотических трипов в совершенно изолированном помещении) и «Области человеческого бессознательного» (realms of the Unconscious) Станислава Грофа (Гроф был одним из ведущих исследователей ЛСД в 1950—60­е годы). «Психоделики были именно тем, что я искал, — говорит Доблин. — Они открывают научный способ объединить духовность, терапию и нравственные ценности. Они позволяют погрузиться в глубины души и возвратиться назад с важными моральными уроками, лишенными всяческих предрассудков. В принципе, это готовый инструмент социальной справедливости. Я думал тогда — и думаю до сих пор, — что при правильном применении психоделики являются мощным антидотом идеологии Гитлера».

Было это антидотом или нет, но Доблин пришел в этот мир слишком поздно. «Из­-за войны, объявленной наркотикам, всякая научная работа с психоделиками прекратилась. Исследования переместились на сновидения, медитацию, голодание, религиозные песнопения, холотропное дыхание — одним словом, на все прочие способы достигнуть измененного состояния сознания без наркотиков. И виноват в этом был не истеблишмент; это была наша собственная ошибка, ошибка носителей контркультуры. Мы держали это в руках и потеряли». В итоге Доблин вылетел из колледжа, сел на наркотики, завел себе волка в качестве домашнего питомца, испробовал интенсивную терапию первичным криком и множество других форм терапии, учился строить дома — в общем, делал все, что угодно, лишь бы отвлечься от мысли о том, что исследования психоделиков — единственное занятие, интересующее его в этом мире.

В 1982 году ему представился удобный случай вернуться к любимому занятию. Как только появился препарат МДМА, Доблин был сразу же покорен им. «Это было прекрасное средство для высвобождения внутренней любви, для самоприятия, для достижения внутренней гармонии. Я сразу понял, какой удивительный терапевтический потенциал имеет этот препарат, но его уже начали продавать в барах. МДМА стал очень популярен. Было ясно, что запрет не заставит себя ждать. Но я знал, что, если мы сыграем на опережение, у нас появится шанс перебороть высокомерное отношение к психоделикам и как-­то изменить курс».

Управление по борьбе с наркотиками начало войну против МДМА в 1984 году, но Доблин был уже наготове. Он познакомился с Лаурой Хаксли, вдовой Олдоса, и через нее попал в психоделическое сообщество, о существовании которого даже не подозревал. «Тогда-­то я и понял, что психоделические исследования не исчезли, они просто ушли в подполье». Доблин использовал новые связи, чтобы инициировать ряд серьезных исследований. В надежде выиграть пропагандистскую войну он начал рассылать МДМА мировым духовным лидерам. Примерно дюжина из них попробовала вещество. В 1985 году в журнале Newsweek вышла статья под заголовком «Споры об экстази», автор которой цитировал известного католического теолога брата Дэвида Стейндл­Раста, который рассказывал о собственном опыте: «Монахи проводят всю жизнь, культивируя в себе то же состояние открытости, которое дает МДМА».

В одном из исследований, одобрения которого Доблин тщетно пытался добиться от государственных надзорных органов, испытуемый был один — его родная бабушка. Она умирала и попутно страдала клинической депрессией. Доблин хотел попробовать лечить ее при помощи МДМА, но родители запретили ему нарушать закон. «Это была совершенно больная старая женщина, отчаянно нуждавшаяся в помощи, — вспоминает Доблин. — И у нас было лекарство, которое могло ей помочь, препарат, который уже благополучно опробовали тысячи людей, но закон категорически запрещал его использование».

В 1986 году Доблин учредил Междисциплинарную ассоциацию психоделических исследований в надежде обеспечить легальность медицинского использования экстази и попытался судиться с правительством. Этот бой он проиграл. В 1988 году Управление по борьбе с наркотиками включило МДМА, наряду с героином, фенциклидином и некоторыми другими наркотиками, в перечень самых опасных препаратов «с высокой вероятностью злоупотребления» и «не используемых в настоящее время в медицинских целях на территории США». Это означало, что, если Доблин хочет изменить это решение, ему необходимо убедить Управление по борьбе с наркотиками, что препарат МДМА безопасен и полезен с медицинской точки зрения.

Доблин закончил колледж и решил продолжить образование по выбранной им специализации в магистратуре. Но на дворе был 1988 год, и ни одно из высших учебных заведений не проявило интереса к его планам писать диссертацию по психоделической тематике. «Я понял, что политика стоит на пути науки, — говорит Доблин, — поэтому решил заняться изучением политики». Он поступил на факультет государственного управления Гарвардского университета и через какое­-то время защитил там диссертацию, но прежде, чем это произошло, в 1989 году в недрах Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США назрело решение, касавшееся их внутренней политики, но при этом навсегда изменившее судьбу исследований психоделиков. «Они п?