Софья Панина
Первое заседание военно-революционного трибунала. Публика, среди которой было много моих друзей, набила зал до отказа, и когда под охраной стражи я подошла к зданию, нам пришлось пробиваться сквозь густую толпу людей, которые уже войти в зал не могли. Когда я вошла в судебный зал, вся публика встала и устроила мне шумную овацию. За судейским столом, который стоял на эстраде, председательствовал рабочий Жуков, хотя и не с нашей окраины, но с другого конца той же Александро-Невской части, с «тракта», как тогда назывался район, лежавший между вокзалом Николаевской жел. дороги и Александро-Невской лаврой. Он был учеником Смоленских вечерних классов, организации родственной нашему Народному Дому.
«Присяжных» защитников, ровно как и прокуроров, в этом импровизированном суде не было, и профессиональные петербургские адвокаты принципиально отказались выступать в этих новых судах, которые считались ими пародией настоящего суда. Поэтому, когда накануне этого дня мне сказали в тюрьме о предстоящем назавтра суде и предложили пригласить себе защитника по собственному выбору, я протелефонировала не адвокату, а своему давнишнему знакомому и сотруднику Гуревичу, прося его взять на себя мою защиту. Гуревич был директором гимназии, основанной в Петербурге его отцом, и был близким сотрудником театрального отдела Народного Дома.
Ритуал нового судопроизводства требовал, чтобы председатель суда после окончания формального опроса подсудимого предложил желающим из публики выступить с обвинительной речью. На то предложение никто не откликнулся. Тогда было предложено желающим выступить с защитительной речью. Гуревич встал и сказал свое спокойное, дружественное слово. Атмосфера в зале, хотя и была напряженная, но все пока шла в пределах «умеренности и аккуратности». Дальше, однако, случилось нечто непредвиденное. Слово попросил «некто в сером» из публики.
— Ваша фамилия?
— Иванов.
— Профессия?
— Рабочий.
Иванов… — один из бесчисленных русских Ивановых — сказал в мою защиту свое слово… Лично он мне был совершенно неизвестен, но оказался жителем нашей окраины и посетителем Народного Дома.
Его выступление произвело в зале эффект разорвавшейся бомбы и вызвало необыкновенное волнение среди судей. Мне было затем предоставлено заключительное слово, в котором я сказала, что исполняла только то, что считала своим долгом службы перед страной, и постаралась выразить всем присутствовавшим ту благодарность, которая переполняла мое сердце после речи Иванова. После этого был объявлен перерыв и суд удалился на совещание. Сколько дорогих и дружественных лиц разглядела я тогда в зале!
Не помню, долго ли совещались судьи, но когда они наконец вновь заняли свои места на эстраде, за столом, приговор, который они мне вынесли, был неожиданно мягок: «ввиду моих прежних заслуг», мне объявлялся только «общественный выговор» и предлагалась свобода, при условии, однако, внесения в судебный трибунал изъятой из министерства суммы денег.
— Вы согласны внести эти деньги, гражданка Панина?
— На основании всего мной уже ранее сказанного — нет.
— Тогда вы будете возвращены в тюрьму.
— За вами сила.
Когда стража вновь повела меня через зал тесным проходом между столпившихся зрителей, публика устроила мне бурную овацию. Люди аплодировали, что-то кричали, руки тянулись ко мне — суд надо мной превратился в мой триумф.
«Присяжных» защитников, ровно как и прокуроров, в этом импровизированном суде не было, и профессиональные петербургские адвокаты принципиально отказались выступать в этих новых судах, которые считались ими пародией настоящего суда. Поэтому, когда накануне этого дня мне сказали в тюрьме о предстоящем назавтра суде и предложили пригласить себе защитника по собственному выбору, я протелефонировала не адвокату, а своему давнишнему знакомому и сотруднику Гуревичу, прося его взять на себя мою защиту. Гуревич был директором гимназии, основанной в Петербурге его отцом, и был близким сотрудником театрального отдела Народного Дома.
Ритуал нового судопроизводства требовал, чтобы председатель суда после окончания формального опроса подсудимого предложил желающим из публики выступить с обвинительной речью. На то предложение никто не откликнулся. Тогда было предложено желающим выступить с защитительной речью. Гуревич встал и сказал свое спокойное, дружественное слово. Атмосфера в зале, хотя и была напряженная, но все пока шла в пределах «умеренности и аккуратности». Дальше, однако, случилось нечто непредвиденное. Слово попросил «некто в сером» из публики.
— Ваша фамилия?
— Иванов.
— Профессия?
— Рабочий.
Иванов… — один из бесчисленных русских Ивановых — сказал в мою защиту свое слово… Лично он мне был совершенно неизвестен, но оказался жителем нашей окраины и посетителем Народного Дома.
Его выступление произвело в зале эффект разорвавшейся бомбы и вызвало необыкновенное волнение среди судей. Мне было затем предоставлено заключительное слово, в котором я сказала, что исполняла только то, что считала своим долгом службы перед страной, и постаралась выразить всем присутствовавшим ту благодарность, которая переполняла мое сердце после речи Иванова. После этого был объявлен перерыв и суд удалился на совещание. Сколько дорогих и дружественных лиц разглядела я тогда в зале!
Не помню, долго ли совещались судьи, но когда они наконец вновь заняли свои места на эстраде, за столом, приговор, который они мне вынесли, был неожиданно мягок: «ввиду моих прежних заслуг», мне объявлялся только «общественный выговор» и предлагалась свобода, при условии, однако, внесения в судебный трибунал изъятой из министерства суммы денег.
— Вы согласны внести эти деньги, гражданка Панина?
— На основании всего мной уже ранее сказанного — нет.
— Тогда вы будете возвращены в тюрьму.
— За вами сила.
Когда стража вновь повела меня через зал тесным проходом между столпившихся зрителей, публика устроила мне бурную овацию. Люди аплодировали, что-то кричали, руки тянулись ко мне — суд надо мной превратился в мой триумф.